[1812]. Не меньшую значимость для советско-румынских отношений и позиций Румынии в Варшавском блоке, а также на международной арене имело отношение Бухареста к реализации Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Родионов выразил недовольство интерпретацией странами Запада хельсинкских принципов, сославшись на то, что они прибегают к распространению тех документов совещания, которые были предназначены только для использования официальными правительственными лицами. Советская сторона была крайне недовольна апелляцией демократических государств к положениям Хельсинкского Акта, в которых заявлялось о правах человека. Эта тема затрагивалась заместителем министра иностранных дел во время встречи с его румынским коллегой не случайно. Для Бухареста проблема соблюдения прав человека была одной из болезненных, и Москва надеялась использовать момент для того, чтобы добиться от румынской стороны публичного проявления солидарности и, одновременно, таким образом, показать нежелательное для отношений Чаушеску с Западом демонстративное единство с СССР и в целом с Варшавским пактом по значимому для демократических стран вопросу[1813].
Балканская региональная политика Бухареста также являлась темой советско-румынских переговоров. Москва, опасавшаяся создания неподконтрольной ей региональной группировки, выступала против многосторонних договоренностей, так как это могло негативно повлиять на её позиции на Балканах и серьезно ослабить Варшавский пакт, приведя к изоляции единственного верного союзника на полуострове – Болгарии. Поэтому, с одной стороны, чтобы избежать очередного демарша Бухареста, Родионов заявил об исключительном праве стран полуострова определять формат сотрудничества, но, с другой, дал понять, что Кремль не заинтересован в таком развитии событий, использовав иносказательную формулировку «необходимости действий в духе Конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе», т. е. недопущения создания какого-либо организационно оформленного или неформального межгосударственного объединения[1814].
Помимо «румынского фактора», влиявшего на внешнеполитические и оборонные позиции Варшавского пакта, существовал ещё и «югославский». Подписание Хельсинкских соглашений 1 августа 1975 г. позволяло главе СФРЮ И. Броз Тито рассчитывать на укрепление международных позиций Югославии как одному из ведущих государств Движения неприсоединения, занимающему особую позиций в коммунистическом мире и поддерживавшему тесные отношения со странами Западного блока, в первую очередь с США. Со своей стороны, Соединенные Штаты продолжили сотрудничество с СФРЮ в военно-технической области, имея в виду значимость Югославии для южного крыла НАТО и её особое место в коммунистическом блоке. В этой связи предполагалось, что в период с июля по декабрь 1976 г. югославская сторона получит четыре противотанковых ракетных комплекса BGM-71 TOW. Дальнейшие поставки должны были осуществляться после консультаций Министерства обороны США и Госдепа, о чём ставился в известность посол США в СФРЮ Л. Зильберман. Ему рекомендовалось лишь после этого обращаться по «обычным каналам» в Военное и внешнеполитическое ведомства, и только затем обсуждать данный вопрос с югославскими представителями[1815]. Сотрудничество в военно-технической области рассматривалось в Вашингтоне как один из важных элементов американо-югославских отношений. Примечательной в данной связи была продажа американской стороной именно оборонительных видов оружия и, в частности, эффективных средств борьбы с танками, которые рассматривались как ударная сила при осуществлении вероятного нападения на СФРЮ со стороны Варшавского пакта. Для Белграда вопрос оснащения регулярных сил ЮНА являлся важным фактором, влиявшим на позиции Югославии как в Балканском регионе, так и в целом в Европе. Поэтому расходы на оснащение вооруженных сил, отражая общие мировые тенденции, начинали возрастать.
Таблица 27
Расходы федерального бюджета СФРЮ на техническое оснащение ЮНА (млн долларов США)[1816]
Одновременно югославское руководство стимулировало развитие национального ВПК с расчётом как на нужды собственной обороны, так и имея в виду экспортные возможности. С этой целью СФРЮ вела активную политику закупок лицензий и подписания договоров с зарубежными государствами для производства различных видов вооружений и военного снаряжения. Это нашло своё отражение в стремительном росте количественных показателей, когда на протяжении 5 лет, с 1973 г. по 1977 г., было заключено 627 таких соглашений, а за последующие 3 года (1978-1980 гг.) – уже 1334 договора[1817].
Тесная связь внешнеполитического курса югославского руководства и его оборонной политики выразилась в стремлении обеспечить политическую и военную безопасность СФРЮ как ведущего представителя той части мирового сообщества, которое было объединено в Движение неприсоединения. Парадокс складывавшейся ситуации для официального Белграда заключался, однако, в необходимости избегать ухудшения отношений, а в определенных случаях даже конфликта с двумя сверхдержавами – США и СССР (включая их союзников по соответствовавшим блокам), находившихся постоянно в различной степени взаимной конфронтации. В начале 1976 г. отчётливо выявилось стремление как советской, так и американской сторон ослабить сформировавшиеся неподконтрольные им международные «блоки», являвшиеся в системе международных отношений частями исключительно разнородной по составу участников «третьей силы». К их числу относились региональные организации, а также более широкие по своему представительству Движение неприсоединение и «Группа-77». СССР и США рассматривали их как потенциальных временных, но от этого не менее опасных, союзников противостоявшей сверхдержавы и возглавляемого ею военно-политического блока и нередко стремились ослабить их изнутри. Для югославской стороны эта ситуация с особой силой проявилась в начале 1976 г. Избранная американской дипломатией тактика «жёсткого сопротивления», использовавшаяся в международных организациях для продвижения интересов США, заключалась, помимо прочего, в ослаблении сложившихся неформальных объединений и признанных на международном уровне «блоковых» организаций, представлявших так называемую третью силу. В этой связи определенное давление оказывалось на лидеров государств, входивших в число подобных объединений, в частности Югославию. Так, например, поддержка Белградом пуэрто-риканского освободительного движения на международном уровне вызвала резкую реакцию Вашингтона, и американская сторона заявила послу СФРЮ при ООН, что обеспокоена поддержкой повстанческого движения так же, как если бы США поддержали хорватское освободительное движение[1818]. Столь жёсткое предупреждение, несмотря на протесты югославского дипломата, было учтено Белградом.
В отличие от Румынии и Югославии другое коммунистическое балканское государство – Албания, претендовавшая на особые позиции в системе международных отношений, находилась в более сложном положении. Сокращение военно-технического сотрудничества с КНР и начавшееся охлаждение отношений с Пекином серьезно влияло на международные позиции НРА и оборонную политику Тираны в контексте существовавшей в Балканском регионе военно-оперативной обстановки. Становившаяся очевидной потеря единственного союзника в лице коммунистического Китая усиливала у высшего руководства Албании, прежде всего лично у Э. Ходжи, стремление максимально исключить любое возможное иностранное вмешательство (включая военное), способное ликвидировать существовавший режим. Особое значение в этой связи глава АПТ придавал кадровому составу вооруженных сил, в которых заканчивалась начатая в 1974-75 гг. смена руководящего состава, подвергшегося массовым репрессиям с использованием юридических процедур для обоснования его физической ликвидации и с обвинениями членов военного руководства в совершении антигосударственных преступлений[1819]. Назначение Э. Ходжей и его ближайшим сподвижником – премьер-министром М. Шеху, ставшим министром обороны, на ответственные посты в военном ведомстве представителей молодого поколения преследовало вполне конкретную цель: укрепить позиции двух «первых» лиц с помощью выдвижения тех, кто ещё не мог составить им конкуренцию и не обладал широкими связями в военной среде, не имел отношения к партизанской борьбе в годы Второй мировой войны и не мог подвергнуться влиянию извне, прежде всего со стороны СССР, так как не получал там высшего военного образования. Выдвижение на должность заместителя министра обороны Л. Гегприфти, который отвечал ранее в этом ведомстве за тыловое обеспечение и хозяйственное снабжение вооруженных сил и не мог стать конкурентом для взявшего в свои руки управление Министерством М. Шеху, не являлось в данном случае случайностью. Назначение на пост начальника Генерального штаба В. Лакая – профессионального военного с опытом штабной работы и военного планирования, являвшегося кандидатом в члены ЦК АПТ, было призвано усилить роль возглавляемой им структуры в системе оборонного ведомства. Одновременно это было призвано не допустить существовавшего ранее соперничества между министром обороны Б. Балуку и его заместителем, начальником Генерального Штаба П. Думе, которые были расстреляны. Произошедшие в руководстве вооруженных сил изменения, в виду закрытости Албании и неожиданности проводившихся назначений, не позволили зарубежным наблюдателям и экспертам установить основные причины происходившего и определить возможные направления развития оборонных планов НРА, но давали основания для выводов о проходившей в высших кругах АПТ борьбы за власть