Первая из них по значимости была так называемая югославская. Развитие политических процессов в соседней СФРЮ, где болезнь И. Броз Тито и вероятный его уход с политической сцены порождали атмосферу неопределенности относительно судьбы Югославии как государства и важного участника региональной, а также мировой политики. Партийно-государственное руководство НРБ исключительно серьезно относилось к складывавшейся ситуации, рассматривая ее с точки зрения последствии для баланса сил на Балканах и геостратегического положения на Юго-Западном ТВД Варшавского пакта. Внешнеполитическое ведомство Болгарии, аппарат ЦК БКП и болгарская разведка – Первое Главное Управление ДС пристально следили за происходившим, пытаясь определить вероятные сценарии общественно-политического развития соседней Югославии уже после ставшего очевидным ухода Тито.
Болгарские дипломаты в Белграде, в частности посол НРБ Р. Николов, отмечали уже 18 января 1980 г. существование в руководящих кругах СФРЮ мнения о том, что «слова маршалов Красной Армии и военно-промышленного комплекса Советского Союза весят всё больше при формировании его [советского руководства] позиции и решений во внешнеполитической области». В этой связи югославские руководители проявляли опасения по поводу того, что «три соседние с Югославией страны – члены Варшавского договора», а интервенция СССР в Чехословакию, а затем в соседний Афганистан являются «опасным прецедентом». Болгария в данном контексте рассматривалась официальным Белградом как «инструмент советской политики на Балканах»[2388], в связи с чем существовали подозрения относительно участия Софии в возможных совместных с Москвой военных действиях против СФРЮ в «чрезвычайных условиях».
Ситуация в Югославии привлекала особое внимание и главы соседней Албании – Э. Ходжи. В своих отношениях с теми из государств Восточного блока, с которыми у Тираны продолжали сохраняться связи, албанская сторона ориентировалась только на двусторонние контакты и отказывалась от признания коллективных шагов этих стран на международной арене, исходя из того, что они не являются самостоятельными, а подчиняются СССР. Попытка восточногерманской стороны передать текст заключительного коммюнике, принятого Комитетом Министров иностранных дел стран-членов ОВД на состоявшемся 5-6 декабря 1979 г. в Берлине заседании, поверенному в делах НСРА в ГДР встретила, как отмечало посольство Румынии в специальной депеше в МИД СРР, его отказ. В частной беседе, не предназначенной для прессы, албанский дипломат заявил о позиции его страны, суть которой заключалась в «необходимости отказа от существования блоков, выводе всех войск, всеобщем разоружении и немедленном осуждении агрессивных планов НАТО»[2389]. Советское вмешательство во внутриафганские дела в конце 1979 г. на стороне одной из противоборствовавших фракций местной коммунистической партии усилило резкую критику Тираной действий Москвы, внешнеполитический курс которой и ранее характеризовался как социал-империалистический. Для Э. Ходжи ввод советских войск в Афганистан был схожим с аналогичными действиями Кремля в Чехословакии в августе 1968 г. и свидетельствовал о готовности советской стороны прибегнуть при необходимости к использованию военной силы и интервенции уже и в Балканском регионе. Одной из целей подобных действий могла выступать, по мнению Ходжи, Югославия. Подводя итоги 1979 г. и прогнозируя революционные события в мире, глава АПТ отмечал, что «с помощью интервенции в Афганистан [СССР] реализует стратегические планы империалистической войны с тем, чтобы иметь стратегические позиции в этих странах, особенно для того, чтобы расширить своё империалистическое господство в сердце Азии и на Среднем Востоке»[2390].
Конец 1979 г. – начало 1980 г. становилось в представлениях руководителей балканских коммунистических стран переломным моментом военно-стратегической ситуации на полуострове, что заставляло их обращать особое внимание на укрепление оборонных возможностей своих стран.
§12. «Фактор Тито»: от аналитических прогнозов хаоса до операции «Прорыв»
«Фактор Тито» в региональной политике Балканского полуострова к концу 1979 – началу 1980 г. превращался в один из важных с точки зрения мировой политики. Для соседней Румынии он имел как внешнеполитическое, так и военно-стратегическое значение. Взаимоотношения между Бухарестом и Белградом, включая военно-техническое сотрудничество, позволяли рассчитывать обеим сторонам на усиление своих международных позиций и оборонных возможностей. Более того, военно-техническая составляющая оборонной политики являлась важной частью при реализации оборонной доктрины Румынии. К концу 70-х – началу 80-х гг. XX в. распределение сил и средств сухопутных сил СРР на её территории претерпело серьезные изменения в силу определявшихся руководством страны оборонных и внешнеполитических приоритетов. В этой связи были предприняты меры по реформированию военно-территориального распределения сухопутных сил и изменению их системы дислокации. Подготовка к этому началась ещё в 1977 г., а на проходившем 6 февраля 1980 г. заседании Совета обороны СРР было принято секретное решение (Протокол № С. А. 004) о реорганизации и переименовании основных армейских группировок с определением их зон ответственности в новых условиях. На его основании Министерство Национальной обороны СРР издало 2 апреля 1980 г. секретный приказ № 008, в соответствии с которым с 5 апреля 1980 г. создавалась новая система распределения главных воинских контингентов сухопутных сил в составе четырех армий. Первая армия (штаб в Бухаресте) включала горную бригаду[2391], 1-ю мотострелковую дивизию (мед) и 57-ю танковую дивизию (тд). Вторая армия (штаб в г. Бузэу) состояла из горной бригады и трёх мед – 9-й, расквартированной в Констанце, 10-й, дислоцированной в Яссах, и 67-й, находившейся в г. Брэила. Третья армия (штаб – г. Крайова) включала горную и танковую бригаду, две мед: 2-ю, расквартированную в Крайове, и 18-ю, дислоцированную в Тимишоаре. В состав Четвертой армии (штаб в Клуж-Напоке) входили 2-я горная бригада (Брашов), 6-я тд, расквартированная в г. Деж, 11-я мед, дислоцированная в г. Орадя, 81-я мед, находившаяся в г. Тыргу-Муреш. При всей логичности размещения армейских группировок степень их технического оснащения и полнота кадрового состава существенно различались. Наиболее боеспособными были Вторая и Четвертая армии, что давало основания предполагать подлинную причину произведенной руководством Румынии структурной реформы дислокации войсковых группировок – стремление обеспечить защиту от возможной агрессии с советского и венгерского направлений. Такой подход повлиял и на территориальное распределение средств ПВО и ВВС.
Переход к новой схеме дислокации сухопутных сил и замена прежней, в основе которой была так называемая территориальная система, состоявшая из трёх военных районов, свидетельствовал о существовании у Н. Чаушеску серьезных опасений по поводу возможного конфликта с союзниками по Варшавскому пакту и не исключавшейся угрозы с их стороны созданному и возглавляемому им режиму. В определенной степени такая оценка Генсеком РКП перспектив возможного развития событий подтверждалась его выводами относительно действий СССР в конце декабря 1979 г. в Афганистане. Эта тема становилась для Чаушеску ещё одной причиной усиления разногласий с Москвой в контексте соблюдения принципов суверенитета и независимости. Советский посол в Румынии В. И. Дрозденко встречался с главой МИДа СРР Шт. Андреем для объяснения причин советского вторжения в независимый Афганистан, являвшийся членом Движения неприсоединения. Глава румынской дипломатии отметил, что подобные действия не улучшат позиции СССР. На проходившем 29 декабря 1979 г. заседании Исполкома ЦК РКП, обсуждавшем ситуацию в Афганистане, секретарь ЦК РКП И. Рэдулеску сделал заявление о том, что Москва «предоставила нам подготовленную информацию, касавшуюся событий, произошедших в Афганистане и, несмотря на то, что события были объяснены СССР, введение советских войск в Афганистан является примером гегемонистской политики. Преследуя свои глобальные цели, Советский Союз ещё требует понимания и поддержки со стороны социалистических стран». Член Исполкома ЦК Д. Попеску вообще настаивал на том, что «Румыния не должна соглашаться и слепо следовать за политикой СССР»[2392]. На проходившей чрезвычайной сессии заседания Генеральной Ассамблеи ООН 14 января 1980 г. была принята резолюция ES-6/2, в которой содержался призыв к СССР вывести войска. Делегация СРР отказалась принимать участие в голосовании. СССР и его верные союзники выступили против резолюции.
Действия румынской стороны были серьезно восприняты в Кремле. Советское руководство попыталось оказать давление на главу СРР с тем, чтобы он воздержался от жёсткой критики СССР, как это сделали большинство государств Запада и многие страны «третьего мира», а также Китай, Югославия и Албания. С этой целью в Бухаресте находилась 31 января – 2 февраля 1980 г. с необъявленным срочным визитом делегация в составе главы советского МИДа А. А. Громыко и его первого заместителя В. Ф. Мальцева. Зарубежные аналитики отметили, что Чаушеску оказал Громыко «более впечатляющий приём, чем требуется по протоколу в отношении министра иностранных дел»[2393] и одновременно выступил как глава партии и государства, пригласив его лично, а не через Министерство иностранных дел; провёл с гостями три продолжительных встречи. Громыко встречался также со считавшимся на Западе прокитайски настроенным заместителем премьер-министра СРР П. Никулеску, с главой румынского МИДа Шт. Андреем и премьером И. Вердецом. В ходе этих встреч румынская сторона стремилась, во-первых, избежать открытой конфронтации с советской, и, во-вторых, добиться сохранения своих позиций по вопросам суверенитета, независимости внешней политики и невмешательства во внутренние дела. Заключительное коммюнике встречи, содержавшее тезисы, устраивавшие обе стороны, давало возможность каждой из них толковать их в соответствии с собственными взглядами. Однако для руководства Румынии, что становилось очевидным и для западных аналитиков, являлось важным «снять болезненность советского отношения к тому, что Румыния была слишком демонстративна в своей позиции по Афганистану». Бухарест стремился сохранить за собой право проводить «автономную внешнюю политику» и хотел продемонстрировать Москве обеспокоенность фактом ухудшения ситуации в системе международных отношений