[1160]. Одновременно Бухарест выступал за превращение полуострова в зону, свободную от ракетного оружия[1161], а 13 июня 1970 г. Румыния направила Генсеку ООН У Тану официальное послание с изложением своего плана.
Изначально информация об инициативе румынского руководства была передана правительствам балканских стран по конфиденциальным каналам, а сообщения в СМИ о ней носили форму дипломатических утечек.
Во многом это обуславливалось тем, что практически все государства полуострова были так или иначе задействованы в оборонной политике двух противостоявших блоков – НАТО и ОВД и не желали осложнять отношений либо с ними, либо с их ведущими силами – США и СССР. Поэтому реакции на румынское предложение от большинства стран региона не последовало[1162]. Наибольшую заинтересованность в нем проявила Греция, военно-политический режим которой находился в довольно сложных отношениях с США, а с рядом союзников по НАТО Афины были в откровенной конфронтации, так как ряд европейских государств жёстко критиковал греческие власти, выступая за восстановление демократии в Греции[1163].
В свою очередь, для соседней Югославии было важно сочетать активизацию внешней и оборонной политики на «американском направлении» с возобновлением контактов с СССР. Использовавшаяся Москвой политика давления на руководство СФРЮ сопровождалась демонстрацией готовности сотрудничать с ним[1164]. Череда визитов югославских официальных лиц весной – летом 1970 г. была призвана как добиться от СССР определенного смягчения позиций в политическом отношении, так и создать условия для возобновления сотрудничества в области обороны[1165]. Москва также уделяла большое внимание позиции югославского руководства по вопросам подготовки и созыва общеевропейской конференции по сотрудничеству и безопасности. Это являлось одной из главных тем советской внешней политики и предметом обсуждений в рамках ОВД. С одной стороны, Кремль опасался серьезных проблем, которые могла создать СФРЮ, выступив с позицией, аналогичной румынской, т. е. демонстративной защитой тезиса о национальном суверенитете, неприменении силы или её угрозы, о разрешении всех противоречий мирным путем и т. д. С другой, Москва рассчитывала на возможность достижения положительных результатов при «работе» с Белградом[1166].
Для румынского и югославского руководства в этой связи было важно развивать сотрудничество не только в военно-политической, но и в военно-технической сфере. 20 мая 1971 г. был подписан румыно-югославский договор о разработке проекта всепогодного сверхзвукового истребителя-бомбардировщика. Он был рассчитан на борьбу с наземными целями, а также проведение разведки и перехват на малых высотах. Румынский вариант этого самолёта, названного IAR-93, был призван сократить зависимость румынских ВВС от советских поставок самолётов МиГ-15 и МиГ-17 и заменить их в дальнейшем. Югославская модель самолёта называлась Soko J-22 Огао (Сокол), и он должен был стать модифицированной версией производившегося в СФРЮ Soko J-21 Jastreb.
Таблица 21
Количество и типы боевых самолётов ВВС Болгарии и Румынии (оценки на 1970-1971 гг.)[1167]
Основной проблемой, с которой столкнулись производители, – отсутствие у Румынии права на лицензионное использование британского двигателя новой модификации, в связи с чем Югославия предложила использовать для компоновки обеих моделей имеющийся у неё менее мощный двигатель Rolls-Royce Viper[1168].
Начавшееся в Румынии 12 мая 1970 г. наводнение, которое привело к гибели более 200 человек, разрушению около 41 тыс. домов и лишило крова более 265 тыс. жителей, серьезно повлияло как на экономическую ситуацию в стране, так и на действия Н. Чаушеску на международной арене. Визит главы РКП в Москву 18-19 мая, в самый пик наводнения, и последовавший после этого приезд в СССР премьер-министра И. Маурера, были в основном посвящены двусторонним отношениям, а не случившемуся в Румынии. На этой встрече, помимо обсуждения экономических аспектов советско-румынских отношений, Брежнев в достаточно жёсткой форме заявил о демонстративных действиях Румынии в отношении Запада и о разногласиях во внешнеполитических вопросах, когда Бухарест противостоял, как он это охарактеризовал, «общей линии» стран коммунистического блока. Данное заявление было отвергнуто Чаушеску, однако, он не стал обострять взаимоотношения с Кремлём, тем более что на июль 1970 г. намечалось подписание советско-румынского договора и шла подготовка к приезду советской делегации[1169]. Со своей стороны, Н. Чаушеску, который за время наводнения посетил различные районы страны, постоянно подчеркивал, что внешнеполитический курс Бухареста будет оставаться неизменным, основанным на принципе национального суверенитета[1170]. Позиция главы РКП крайне негативно оценивалась в Кремле. Однако возобновление давления на Бухарест в прежнем масштабе и непосредственно из Москвы советское руководство оказывать не стало по тактическим соображениям. Для этой цели использовались исторические аргументы в контексте новейшей истории Молдавии и Бессарабии. Поэтому советское руководство поручило Кишиневу выступить в роли главного критика румынских подходов к международным делам[1171]. На состоявшейся 21-22 июня 1970 г. в Будапеште встрече министров иностранных дел стран-участниц Варшавского пакта, занимавшейся вопросами подготовки к европейской конференции по безопасности и принявшей совместное коммюнике в поддержку её скорейшего проведения, ничто уже не напоминало о конфликтной ситуации в советско-румынских отношениях.
Взаимоотношения Бухареста и Москвы имели значение для формулировавшейся на «советском направлении» Белградом повестки дня. Именно поэтому оборонная составляющая внешней политики СФРЮ затрагивалась во время двусторонних советско-югославских переговоров летом 1970 г. Глава советского правительства Н. А. Косыгин заявил на встрече с югославским коллегой М. Рибичичем в июне 1970 г., что утверждения югославских властей о готовности СССР действовать в отношении Югославии так же, как и Чехословакии в августе 1968 г., не соответствуют действительности, а «Советский Союз никогда не имел намерения, даже в мыслях, напасть на какую-либо страну и нарушить её суверенитет»[1172]. Слова советского премьера должны были восприниматься югославской стороной как гарантия «сдержанности» Кремля в отношении СФРЮ. В то же время советское руководство крайне скептически относилось к политике неприсоединения, проводившейся Белградом, и считало, что Югославия, «маневрируя между двумя блоками, получает от обеих сторон, что ей более выгодно»[1173]. Именно стремление не допустить осложнений с Москвой, как считали зарубежные аналитики, способствовало тому, что в середине июля 1970 г. Белград предупредил о невозможности в современных условиях реализовать этот план[1174], хотя буквально месяц назад, 11 июня, официальный представитель правительства СФРЮ поддержал инициативу. Вероятнее всего, именно переговоры главы правительства СФРЮ М. Рибичича, проходившие в Москве в конце июня 1970 г., убедили югославскую сторону отказаться от поддержки румынской инициативы. Это было связано с нежеланием усиливать лишний раз существовавшие у Кремля подозрения о формировании румыно-югославского неформального военно-политического блока с вероятным участием в нём Албании и при покровительстве со стороны КНР[1175]. В то же время Белград проводил пропагандистскую кампанию, направленную на мобилизацию общественного мнения в интересах усиления оборонных возможностей страны и ведения общенародной войны против любой интервенции с использованием методов тотальной мобилизации всего населения[1176].
Для Болгарии складывавшаяся в регионе ситуация была чревата усилением изоляции. Посещение главой БКП Т. Живковым Москвы 29 мая 1970 г. и его встреча с Л. И. Брежневым были необходимы для обсуждения трёх важных как для советской, так и для болгарской стороны вопросов: 1) координации шагов, предпринимавшихся в соответствии с положениями так называемой Будапештской декларации (1969 г.) стран-участниц Варшавского блока; 2) подготовки к заседанию ПКК ОВД, намечавшемуся на конец лета 1970 г. и 3) получения Софией определенных экономических преференций в отношениях с Москвой. Балканское направление болгарской внешней политики в этом контексте было призвано минимизировать влияние на региональные дела Румынии и Югославии. Москва делала ставку на использование Болгарии как инициатора межбалканского сотрудничества, включая и важный военно-политический аспект – сокращение военного присутствия на полуострове внерегиональных сил (в данном случае – США). Координация действий СССР и НРБ на внешнеполитическом направлении была предметом встречи советского посла в НРБ А. М. Пузанова с Т. Живковым, состоявшейся в начале июня 1970 г.[1177]
Важность совместных болгаро-советских действий на международной арене хорошо осознавалась болгарским партийно-государственным руководством. София использовала заинтересованность Кремля в двустороннем внешнеполитическом сотрудничестве, так как действия болгарской дипломатии на Балканах, будучи не только одобрены, но даже инициированы Москвой, не вызывали подозрений у советской стороны и позволяли Т. Живкову действовать в интересах усиления собственных позиций в региональной политике. Во многом болгарская активность объяснялась переходом инициативы по реализации межбалканского сотрудничества к Белграду и Бухаресту О высокой степени противоречий между болгарским и румынским партийно-государственным руководством по внешнеполитическим проблемам, и особенно по ближневосточным делам, Т. Живков даже сообщил председателю Норвежской компартии Р. Ларсену во время встречи с ним в июне 1970 г.