Важность Юго-Западного ТВД Варшавского пакта для Москвы проявилась при составлении так называемого перспективного плана взаимодействия советских и чехословацких разведорганов в 1971 г. Отдельными направлениями сотрудничества определялись: «получение информации о планах США и НАТО на Балканах, намерениях капиталистических держав в отношении Югославии, Румынии и Албании; по активным мероприятиям: подрыв международных позиций США, усиление антиамериканских настроений в западноевропейских странах, углубление противоречий и разногласий внутри НАТО, усиление антинатовских тенденций в западноевропейских странах, особенно в северном и южном регионах Североатлантического союза…»[1205]
Развертывание Варшавским пактом политической и разведывательной деятельности на Балканах происходило на фоне усиливавшегося беспокойства главы НРА Э. Ходжи складывавшейся в регионе обстановкой. Визит американского президента Р. Никсона в Югославию в конце сентября 1970 г. оценивался Первым секретарем АПТ именно в контексте возможной роли СФРЮ как в мировых, так и в региональных делах – Балканского полуострова и Восточного Средиземноморья – не только в международно-политическом, но и в военно-стратегическом отношениях. Посещение Белграда главой США рассматривалось Э. Ходжей как элемент военной политики Вашингтона. Его целью, как полагал албанский руководитель, являлась «проверка и сохранение готовности американских военно-морских сил в Средиземноморье, воздушных и сухопутных войск на европейских территориях, проверка, помощь и выяснение политических сил, поддерживающих Соединенные Штаты Америки в Европе и их глобальную политику, “предупреждение” (в соответствующих масштабах) советских (СССР – Ар. У.), Бонна и Франции, рекомендация оказывать больше поддержки Италии, Испании и Югославии, проникновение американцев на африканский континент, нейтрализация и ослабление советского проникновения туда». Проводя сравнение возможностей ВМФ США и СССР в Средиземноморье, глава АПТ приходил к выводу об ослаблении советских позиций в регионе[1206]. В военно-стратегическом отношении Европа, Средиземноморье и Средний Восток рассматривались Э. Ходжей как основные «огненные центры нынешних противоречий между империалистическими и ревизионистскими державами»[1207]. Одновременно он исключительно остро относился к идее сближения с Белградом и негативно реагировал на любые попытки со стороны югославского руководства в этом направлении, включая оборонный аспект, несмотря на заинтересованность Пекина. Получив информацию о том, что военный атташе СФРЮ в Софии сообщил своему китайскому коллеге о проводимых учениях НАТО и опасных перемещениях греческих вооруженных сил вдоль албано-греческой границы, за которыми внимательно наблюдают в Белграде, Ходжа отмечал в своих записях отсутствие каких-либо передвижений подразделений вооруженных сил Греции и делал вывод о стремлении югославской стороны продемонстрировать Пекину свою заботу о безопасности Албании и готовности её защищать[1208].
Обеспокоенность главы АПТ тем, что руководство КНР не сообщило о характере переговоров с советской и румынской сторонами, способствовала усилению подозрительности Э. Ходжи относительно истинных планов Пекина в отношении Албании. Этому способствовало предоставление, как стало известно в Тиране, китайской помощи Бухаресту для строительства заводов по производству военной техники и снаряжения. Серьезно было воспринято и заявление главы китайского МВД Каи Шэна о том, что «вы [албанцы] можете брать затем оружие у румын». Последнее лишь укрепило подозрения главы АПТ относительно существования некого «румынского плана на Балканах», целью которого является создание албано-румыно-югославского союза, поддерживаемого КНР[1209]. В сентябре 1970 г. во время беседы посла НРА в Бухаресте с Э. Боднэрашом румынский функционер сам заявил собеседнику о желательности такого альянса, способного «изменить положение в Европе»[1210]. Э. Ходжа был явно недоволен участием КНР в реализации данного сценария[1211]. Он усматривал в нём опасность, помимо всего прочего, усиления позиций Бухареста, снижения собственной роли в отношениях с КНР, превращения НРА наряду с СФРЮ и коммунистической Румынией лишь в инструмент китайской политики. Одновременно глава АПТ видел в подобном развитии событий угрозу зависимости в военно-техническом отношении от Бухареста, а в перспективе и от Белграда. Это было неприемлемо для Ходжи, претендовавшего на особую роль в Балканском регионе, а в ряде случаев и в мире. Возможность усиления позиций Румынии представляла для главы коммунистического режима Албании опасность, так как серьезно влияла на пока ещё не озвученные им оценки политики КНР. Идеологизированные характеристики румынских, югославских и китайских внешнеполитических планов, дававшиеся в не предназначенных для посторонних записях Э. Ходжи, не могли скрыть сути. В Чаушеску он видел союзника Тито, пытавшегося взять «на себя роль единственного человека, способного осуществить “единство социалистических стран в их идеологическом разнообразии”»[1212], а в действиях Китая усматривал стремление реализовать принцип «сближаться с антисоветчиками, используя противоречия» несмотря ни на что[1213].
Именно поэтому в Тиране с подозрением восприняли восстановление дипломатических отношений между СФРЮ и КНР на уровне послов фактически после 12-летнего периода «заморозков», когда даже пост поверенного в делах оставался не занятым. Во многом действия югославского руководства являлись, с одной стороны, признаком заинтересованности Белграда в развитии не только политических, но также экономически и военных отношений с Пекином, и, во-вторых, проявлением усиливавшегося интереса руководства КНР к Балканскому региону. Китайское руководство брало в расчёт возможность получения здесь поддержки со стороны коммунистических государств, находившихся с СССР в различной степени конфронтации.
Для румынского руководства активизация китайской дипломатии на Балканах также таила неопределенность. Помимо укрепления боевых возможностей новой системы национальной обороны, Бухаресту было важно добиться усиления своих внешнеполитических позиций, избегая конфликта с Москвой. В сентябре 1970 г. министр иностранных дел Румынии К. Мэ-неску обратился по поручению Н. Чаушеску к американскому руководству по вопросу о возможном официальном визите в США. Глава Румынии хотел присутствовать на сессии Генеральной Ассамблеи ООН, встретиться с главой Белого Дома и неофициально провести 4-5 дней в США с частным визитом, чтобы посетить ряд университетов и промышленных предприятий. Чаушеску дал понять, что он бы не хотел предпринимать демонстративных шагов, подчеркивая исключительную важность американо-румынских отношений, так как это могло серьезно осложнить его взаимоотношения с советским руководством, тем более что о его желании посетить США знает только узкий круг в румынском руководстве[1214]. В складывавшейся ситуации для Бухареста было важно определить характер и степень разногласий между Вашингтоном и Москвой по важному для них вопросу созыва Европейской конференции по безопасности. Задачей являлось максимально возможное ограничение влияния этого конфликта на двусторонние отношения с США и СССР и использование ситуации для укрепления собственных позиций.
Не меньшее значение данная тема имела и для Белграда. Советская сторона с подозрением наблюдала за активизацией американо-югославских отношений, а также восстановлением дипломатических отношений между СФРЮ и КНР. Более всего руководство СССР продолжала интересовать позиция Белграда по поводу готовившегося общеевропейского совещания по безопасности и сотрудничеству[1215]. В свою очередь, София, используя складывавшуюся ситуацию, обратилась осенью 1970 г. вновь к «македонскому вопросу», затронув болезненную для югославской стороны тему и оказав на неё своеобразный «психологический нажим»[1216]. Ситуация, складывавшаяся в СФРЮ, привлекала внимание американских государственных институтов (включая разведывательные организации), стремившихся определить степень устойчивости общественно-политического положения и влияние происходивших в стране социально-экономических процессов на международные позиции Югославии, а также её оборонные возможности. В этой связи, аналитики ЦРУ США отмечали во второй половине ноября 1970 г., что «истерический характер обвинений и контробвинений по поводу “комин-формизма” (так в югославской общественно-политической традиции назывались попытки советского вмешательства во внутренние дела СФРЮ ещё со времён существования Коминформа. – Ар. У.) в первые месяцы 1970 г. пролил свет на существующие новые и серьезные деформации в политической жизни Югославии. В этой полемике воплотилась не только озабоченность в отношении советских действий в Восточной Европе и Югославии, но также и общественное, “эзопово” отражение фундаментальной переоценки югославской политической структуры, которая началась среди югославских руководителей»[1217]. Политические процессы происходили на фоне ухудшения экономической ситуации, которая, по мнению американских специалистов, приближалась к кризисной[1218]. Они были способны повлиять и на обороноспособность СФРЮ в контексте существовавшей в предположениях югославского руководства угрозы со стороны Варшавского пакта.