Тем временем информация посла СРР в Вашингтоне К. Богдана о том, что в США ожидают результатов намечавшегося на 2 декабря в Берлине совещания ПКК ОВД, так как там внимательно наблюдают за разногласиями, с одной стороны, ГДР, а с другой, СССР и ПНР по германскому и западно-берлинскому вопросам, сопровождалась определенными выводами румынского дипломата. Он сообщал об опасениях США потерять контроль над европейскими делами и стремлении СССР использовать ситуацию в свою пользу[1219]. Прошедшее 2 декабря заседание ПКК показало справедливость оценки К. Богданом позиций участников совещания – глав коммунистических партий и правительств. Особо важным с точки зрения Москвы, которую поддержали большинство её сателлитов, было добиться на нём координации внешнеполитических действий членов Варшавского пакта. Для румынской стороны, в свою очередь, было значимым подчеркнуть своё первенство в реализации политики безопасности в Европе. Так, в частности, Бухарест был одним из первых, кто установил в Восточном блоке отношения с Бонном. Не меньшее значение придавалось и включению в текст итоговых официальных документов Берлинского совещания положения о праве наций на решение внутриполитических вопросов без вмешательства извне и недопущении критики КНР[1220]. Позиция руководства Румынии по вопросу взаимоотношений с ФРГ, когда Бухарест слишком активно начал развивать германское направление своей внешней политики, несмотря на определенную сдержанность ряда стран ОВД в этом вопросе, позволила сделать определенный вывод зарубежным аналитикам. Они отмечали, что «Румыния хочет показать, что она может проводить независимую политику»[1221]. Оценка сдержанной реакции
СССР на проводимый Румынией внешнеполитический курс как в рамках Варшавского пакта, так и на международной арене, а также отказ Кремля от более жёстких действий в отношении румынского союзника по ОВД, объяснялся, как отмечали иностранные эксперты, «только сочетанием нескольких факторов: второстепенным географическим положением в Южной Европе; сохраняющимся правлением коммунистической партии в стране; умелыми маневрами румынского руководства, использовавшего советско-китайский конфликт и установление экономических и иных отношений со странами Западной Европы и США»[1222].
Развивавшиеся на этом фоне американо-югославские отношения были призваны сбалансировать внешнеполитические шаги Белграда на «московском направлении». Планировавшийся на протяжении долгого времени визит главы Белого Дома в СФРЮ был назначен на 30 сентября – 2 октября 1970 г. Среди основных вопросов, подлежавших обсуждению, были двусторонние отношения, а также проблема безопасности и сотрудничества в Европе. При этом советники Никсона ставили его в известность о том, что в ходе бесед следовало избегать такой темы, как «ссылка на лидерство Югославии в региональном и географическом отношениях»[1223]. Имея в виду точку зрения руководства Югославии на иностранное военное присутствие в Средиземноморье, советники Никсона рекомендовали при его переговорах с Тито подчеркнуть общность оборонных интересов США и СФРЮ, отметив, что «советская политика беспокоит обе (выделено в тексте документа – Ар. У.) стороны, так как она не оказывает достаточного влияния на арабов по дипломатическим вопросам и потому что она достаточно откровенно направлена на продвижение односторонних советских интересов во всём Средиземноморском регионе»[1224].
Европейский аспект безопасности в контексте подготовки общеевропейской конференции по этой теме предстояло затронуть в тесной связи с процессом разоружения и подготовкой США и СССР Договора об ограничении стратегических наступательных вооружений. Прошедшие 1 октября 1970 г. межгосударственные переговоры не решили обсуждавшегося ещё в марте американским послом в Белграде и высокопоставленными югославскими военными вопроса сотрудничества между двумя странами в оборонной сфере и касались, в основном, обмена мнениями о ситуации на Ближнем Востоке, в Африке и Вьетнаме. Во время беседы помощника президента США по национальной безопасности Г. Киссинджера с главой югославского МИДа М. Тепавацом последний однозначно заявил о заинтересованности Белграда в прекращении дальнейшего обострения ситуации на Ближнем Востоке. Он аргументировал такую позицию тем, что это военно-политическое пространство «расширяется уже сейчас до масштабов всего Средиземноморья, включая и ту часть Европы, в которой мы [Югославия] находимся». Более того, несмотря на поддержку «советской помощи арабам», руководство СФРЮ не желало укрепления советского присутствия, так как оно неминуемо затронуло бы «югославское географическое пространство», являвшееся «единственным внеблоковым в этой части [света]»[1225]. Подобный подход обуславливался опасениями Белграда по поводу возможных вооруженных действий СССР в отношении СФРЮ. Ответ Киссинджера на вопрос Тепаваца о реакции США на подобное развитие событий содержал, во-первых, обещание американской помощи (без уточнения её характера) и, во-вторых, утверждение о том, что для Москвы такие действия будут иметь тяжёлые последствия (так же без уточнения их сути)[1226]. Позиция американской стороны давала основания считать югославскому руководству, что Вашингтон предпримет некие меры, способные заставить СССР отказаться от военных действий против Югославии, но конкретных гарантий военного вмешательства США в конфликт не содержала.
Тема советского вооруженного вмешательства во внутренние дела ряда Балканских коммунистических стран продолжала оставаться актуальной для их руководства. В декабре 1970 г. проблема минимизации угрозы со стороны Москвы была в центре внимания главы Румынии. Бухарест связывал свои надежды с использованием многосторонних международных договоров Румынии с государствами-членами НАТО, странами Запада, рассматривая это как наиболее приемлемую и действенную гарантию обеспечения суверенитета страны. При обсуждении вопросов подготовки европейской конференции по безопасности, а также встреч представителей Варшавского пакта, посвященных проблемам безопасности и разоружения, румынская сторона стремилась не ограничиваться лишь отдельными видами оружия массового уничтожения (химического и биологического), а приступить к обсуждению этой проблемы в более широком смысле, а именно всеобщего и ядерного разоружения[1227]. Одновременно она хотела на предстоящей встрече министров иностранных дел государств-членов ОВД не столько «обмена информацией», сколько обмена мнениями по вопросам разоружения[1228]. Вывод, сделанный руководством МИД Румынии на основе ответа Москвы, заключался в констатации того, что «в настоящий момент правительство СССР не заинтересовано в обмене мнениями всех социалистических стран по вопросу разоружения»[1229]. Стремление советской стороны не допускать на заседаниях представителей ОВД, прежде всего на «министерских встречах», широких дискуссий как по этой проблеме, так и по ряду других, имевших непосредственное отношение к военно-политическому аспекту взаимоотношений СССР и США, обуславливалось опасениями Кремля потерять контроль над ситуацией и создать трудности для переговорного процесса между Москвой и Вашингтоном. Советское руководство опасалось также усиления влияния на ситуацию внутри Варшавского пакта со стороны НАТО или отдельных государств как этого блока, так и не входящих в него, что было способно усилить противоречия в ОВД между её членами. В то же время, не желая обострять отношений с Бухарестом, Москва соглашалась с настойчивым предложением румынского партийно-государственного руководства провести встречу министров иностранных дел блока в столице Румынии, отказавшись от ранее намечавшейся Софии.
Не меньшее значение вопросу взаимоотношений с Москвой придавало и руководство СФРЮ. Предположения относительно возможных военных действий ОВД против Югославии к концу 1970 г. в самом югославском руководстве существовали как один из вероятных, но не главных сценариев опасного для страны развития ситуации[1230]. В этот момент общественно-политический и социально-экономический кризисы, имевшие системный характер, являлись для Югославии реальной угрозой. На международной арене Белград достаточно активно участвовал в подготовке общеевропейской конференции по сотрудничеству и безопасности, представлявшей для СССР особый интерес как важный для него элемент внешнеполитической стратегии. Составными элементами внешнеполитической доктрины СФРЮ были постоянно подчеркивавшиеся партийно-государственным руководством идеи национального суверенитета, независимости и внеблоковости, что нашло своё отражение и в принятии соответствующей позициям страны на международной арене военной доктрины и в целом оборонной политики. Особое место в этой связи занимала критика «доктрины Брежнева» как ущемляющей суверенитет государств-союзников СССР по Варшавскому блоку[1231]. В 1971 г. данный курс был продолжен. Такое развитие событий было настороженно воспринято советским руководством, которое обратило внимание на активность Югославии по созыву очередной конференции Движения неприсоединения, проходившей в г. Лусака (Замбия) 8-10 сентября 1970 г. Она приняла два программных документа: Декларацию о мире, независимости, развитии, сотрудничестве и демократизации международных отношений и Декларацию о неприсоединении и экономическом развитии. Особенностью ситуации в Движении в начале 70-х гг. XX в. являлось то, что, несмотря на увеличивавшееся количество участников его конференций, оно переставало оставаться своеобразным «третьим блоком» государств, объединенных общей целью. Более того, оно постепенно превращалось для большинства из них в инструмент давления или торга в отношениях со сверхдержавами и отдельными членами Западного и Восточного блоков. Складыванию такого положения во многом способствовали переговоры и подписанные между Вашингтоном и Москвой договоры по вопросам ограничения вооружений, а также подготовка к общеевропейской конференции по сотрудничеству и безопасности. В свою очередь, Кремль опасался того, что Белград постарается использовать складывавшуюся ситуацию для укрепления собственных позиций в системе международных отношений и будет выступать по вопросам разоружения и безопасности в невыгодном для Москвы тоне