[1377]. В тесной связи с этим тезисом находился и другой, озвученный главой АПТ и свидетельствовавший о его стремлении усилить политический контроль над военными. Заявив о том, что «наша армия – это армия нового типа, народная армия, армия революции», он акцентировал внимание, с одной стороны, на необходимости поддержания партизанских традиций в ней, а, с другой, на том, что армия НРА отличается от «армий буржуазных и ревизионистских государств», так как она – «не армия казармы, кастовая и закрытая», а близкая народу, а её кадровому составу «чужды зарубежные реакционные ревизионистские взгляды на военных»[1378]. В определенной степени это было стремлением подтвердить избранный ещё в 1966 г. курс реформирования вооруженных сил. Он воспринимался среди кадровых военных, как отмечали уже позже в своих воспоминаниях многие из них, достаточно негативно из-за ликвидации воинских званий, усиления роли парткомов в воинских частях в ущерб позициям военно-командного состава, привлечения армии к хозяйственной деятельности и ослабления воинской дисциплины[1379]. Более того, обращение к партизанским традициям было призвано подчеркнуть важность именно подобного опыта, учитывавшего исключительно «албанские условия» несмотря на явное несоответствие стратегии партизанской войны 40-х гг. XX в. практике применения вооруженных сил в 70-е. гг. Ещё в 1966 г. министр обороны Б. Балуку в беседе с одним из будущих авторов директивного документа «Тезисы Совета Обороны» Э. Хадо отмечал необходимость использовать зарубежные, в частности советские, военно-теоретические разработки (против чего выступали Ходжа и Шеху). Он заявлял ещё в 1966 г.: «Я не могу опираться на партизанскую войну, которую вели ранее, потому что это было восстание. Сейчас мы призваны защищать Албанию, а это совсем другое, нежели раньше, ныне мы будем защищаться»[1380]. В то же время глава военного ведомства, хорошо знакомый с правилами в высших эшелонах АПТ, а также знавший о том, что глава партии делает упор именно на партизанское прошлое, рекомендовал включить Хадо пассаж о народной войне в готовящийся документ[1381]. В декабре 1972 г. на XII Пленуме ЦК АПТ Э. Ходжа повторил свою версию при формулировании принципов военной доктрины
Таким образом, концепция оборонной политики НРА, ещё не будучи окончательно продуманной, становилась предметом назревавшего конфликта по военно-политическим вопросам в высших кругах АПТ, испытывая влияние межличностных отношений. Вероятность охлаждения отношений с КНР – единственным союзником НРА – усиливала у Э. Ходжи и его ближайшего окружения уверенность в необходимости делать ставку на использование собственных сил при обороне страны и опираться прежде всего на национальный опыт партизанской борьбы периода Второй мировой войны. Этот тезис превращался в главный идеологический постулат, определявший взгляды руководства НРА на оборонную политику в целом.
Ситуация в Албании, а также её международные позиции привлекали пристальное внимание в соседней Югославии. В конце 1971 г. в югославском МИДе была составлена специальная аналитическая записка по этому поводу. Во-первых, отмечалось, что Тирана стремится избежать изоляции, расширила международные связи и поддерживает отношения с 50 странами мира. Во-вторых, Албания рассматривает как угрозу для себя и для Балкан в целом присутствие в регионе, включая Средиземноморье, двух сверхдержав – США и СССР и отказалась от принципа «враждебного окружения». В-третьих, на действия албанского руководства на международной арене серьезно повлияло улучшение отношений КНР с Румынией и Югославией. В-четвертых, Тирана, выступая за нормализацию отношений с соседями по Балканскому региону, не поддерживает идею многостороннего сотрудничества и сближения стран полуострова. Аналогичное отношение Албания демонстрировала в отношении плана проведения Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе[1382]. Особое внимание в Белграде уделяли албано-югославским отношениям. В этой связи в документе отмечалось улучшение отношений между двумя странами и заинтересованность албанской стороны в обеспечении безопасности и суверенитета СФРЮ, а также готовности, в случае нападения на неё, оказать помощь Белграду. Более того, в аналитическом материале МИДа СФРЮ делалась ссылка на заявление премьер-министра ΗΡΑ М. Шеху, сделанное югославскому послу И. Печеновичу, по поводу того, что Албания не рассматривает Югославию как источник угрозы для себя. Проводившиеся в СФРЮ военные учения «Слобода 71» оценивались руководством НРА как демонстрация независимости и «готовность защищать нашу (СФРЮ – Ар. У.) страну от любого агрессора»[1383]. Авторы доклада не без основания приходили к выводу о том, что одобрение позиции СФРЮ на международной арене сопровождалось жёсткой критикой и обвинениями Белграда в «ревизионизме» для внутренней аудитории. Как об этом заявляли албанские партийные и дипломатические работники во время контактов с официальными представителями СФРЮ, Тирана поддерживала принятые Белградом меры «против сепаратистов»[1384], т. е. сторонников идей «хорватской весны», и самого демократического движения.
На складывавшуюся в Балканском регионе ситуацию активно влияли и «наднациональные» факторы. К их числу относились противостоявшие военно-политические блоки – ОВД и НАТО. Со стороны Варшавского пакта велась активная работа по выяснению складывавшегося в Североатлантическом альянсе положения. Наибольшую активность в этом направлении проявляли разведывательные службы НРБ. Сотрудничество болгарской разведки с соответствующими организациями стран-участниц ОВД, в частности Венгрии, выявило предмет основного интереса в области оборонной политики. Среди главных тем, по которым шло взаимодействие, а также осуществлялась координация, были «отношения между государствами-участниками НАТО; расхождения во мнениях по вопросам будущего, стратегическим, тактическим и политическим задачам Североатлантического блока; соображения в связи с положением, укреплением и практическими задачами южного и северного секторов НАТО; планы политических и военных акций, направленных на разжигание новых вооруженных конфликтов; стремление расширить сферы влияния НАТО, привлечь новые государства под т. и. “натовский зонт”. Планы правительств и оппозиционных сил в странах НАТО, направленные на установление связей между Варшавским Договором и Североатлантическим блоком, ограничение ядерного и традиционного вооружения, а также численности вооруженных сил»[1385]. Особый интерес для Болгарии представляли действия Турции. Усиление её позиций за счёт ослабления Греции и фактически проводимый Афинами и Анкарой курс на отстранение президента Кипра архиепископа Макариоса от власти воспринимались Софией с озабоченностью. Произошедший 12 марта 1971 г. военный переворот в Турции создавал у болгарского политического руководства опасения относительно характера её взаимоотношений с Софией и политики в средиземноморскобалканском регионе. В августе 1971 г. болгарская сторона получила от советской конфиденциальную информацию о ситуации на острове и попытках США оказать давление на Грецию с перспективой дальнейшего ослабления центральных властей Кипра в лице президента Макариоса, который пользовался поддержкой Москвы и её союзников по ОВД[1386]. Дальнейшее развитие подобного сценария могло привести к усилению турецких позиций в регионе и расширению связей Анкары с Вашингтоном. С точки зрения оборонной политики, проводившейся руководством НРБ, это создавало предпосылки для укрепления роли Турции на Юго-Восточном направлении НАТО. Складывавшаяся в регионе ситуация начинала всё больше влиять на характер предпринимавшихся руководством НРБ шагов в области обороны.
Обращение к теме внутринатовских проблем ещё зимой-весной 1971 г. имело определенные основания. Оно непосредственно касалось геостратегических позиций альянса в средиземноморско-балканском и даже ближневосточном секторах международных отношений. В соответствии с оценками междепартаментской группы по Ближнему Востоку и Южной Азии СНБ США, составившей специальный меморандум о перспективах политики США в отношении Греции, Вашингтон мог серьезно ослабить позиции альянса в случае, если бы оказывал энергичное давление на руководство военно-политического режима в Греции, продолжавшего оставаться верным союзным обязательствам в рамках НАТО. В случае усиления требований со стороны США по поводу возвращения Греции к демократии, как предполагали эксперты, Афины могли сократить своё участие в альянсе и лишить, таким образом, НАТО и США возможности использовать территорию Греции на средиземноморском и ближневосточном направлениях, где Запад стремился сдержать расширявшееся присутствие СССР[1387].
Проведение скоординированной с СССР региональной политики давало возможность руководству НРБ использовать заинтересованность советской стороны в усилении на Балканах позиций Болгарии как наиболее лояльного союзника, которому предстояло выступать в роли противовеса коммунистическим Югославии и Румынии. В отношении последней новый руководитель МВД А. Цанев, встретившись с главой советского КГБ Ю. В. Андроповым в декабре 1971 г., заявил о том, что принятое прежним руководством министерства решение «развивать без революционной бдительности столь близкие отношения с румынской секретной службой» является серьезной ошибкой[1388].
Определение конфликтных проблем, имевших перспективу превращения в масштабное военно-политическое столкновение с участием не только региональных сил, но и двух блоков – НАТО и ОВД, являлось частью оборонной политики Софии. Так называемый кипрский вопрос относился непосредственно к числу наиболее важных неурегулированных проблем в средиземноморско-балканском секторе мировой политики и затрагивал непосредственно Болгарию, имея в виду её географическое положение и членство в Варшавском пакте. К концу 1971 г. военно-морские силы НРБ, с учётом возможностей болгарск