Он поднял Рыжего одной рукой, прислонил к стене и ударил кулаком под дых. Тот скорчился от боли. Григор Аврамов ударил его в челюсть, и тот повалился рядом с собакой. Потом Григор наклонился и, безжалостно крутя Рыжему ухо, свистящим шепотом заговорил:
— Слушай хорошенько, что я тебе сейчас скажу. Слышишь меня?
— Слышу! — прохрипел тот.
— Так вот. Слушай: я ем собак. Когда я был мальчишкой, съел одну побольше тебя. Убирай своего пса. Если я завтра приду сюда и увижу его, я его съем. А потом тебя. И никто тебя не спасет. Ни милиция, ни бог, ни черт. Я тут милиция. Я тут хозяин. Ну-ка, повтори, что я сказал. Повторяй! — И он шмякнул его головой об пол.
— Ты милиция! — Из носа Рыжего текла кровь.
— И хозяин! Одно слово скажешь мальчишке или старику, я тебя по кусочкам разрежу. Я займусь тобой, а не он. — Григор Аврамов повернул голову к отцу, который испепелял Толстуху взглядом. — Он добряк. Самое большое — побьет тебя. А я слопаю. Ясно? В порошок сотру!
Он выпрямился, сунул палку в карман, вытер ладони о брюки. Рыжий, сопя, ползал на четвереньках, голова его безвольно болталась, кровь брызгала во все стороны.
— Хватит на сегодня! — сказал Григор Аврамов, пнул лежащую собаку и вышел на улицу.
Рана еще не зажила, однако Хениг вернулся в свой подвал. Как мы ни пытались уговорить его остаться у нас, он не согласился. Прожил у нас три дня, но был очень беспокоен, все сидел на моей кровати и беспрерывно курил. Ему все время хотелось пить, но есть он почти ничего не ел. Мы предлагали ему пойти погулять с нами, но он отказался, ссылаясь на больную ногу.
— Хочу домой, Марин, отведи мне домой.
— Хорошо, а собака?
— Я собаки не боялся. Закрил дверь гвоздем.
— Что ты там будешь делать? Зачем тебе возвращаться в эту берлогу?
— Есть работа. Хочет работать.
— Какая работа. Тебе надо отдохнуть.
— Есть работа! Ти кончил своя, теперь у Хенига есть работа.
Мы пошли его провожать. Открыли дверь. В коридоре никого. Не слышно собачьего лая. Не видно никаких следов собаки.
— Нет собаки, — озадаченно заметил Георг Хениг.
— Нет, — мрачно согласился отец. — Но все же будь осторожен. А ты останься с дедушкой Георгием. Если они попробуют его обидеть, беги сейчас же за мной.
Рыжий присмирел. Это был плохой признак. Опьяненные победой, мы не задумывались, что означает его поведение. Несколько раз я встречал его в коридоре. Он прикидывался, что не видит меня. Жена его тоже притихла.
А Георг Хениг на несколько дней впал в странное состояние. Он или сидел неподвижно на диване, уставившись на стену, или бродил по подвалу, прихрамывая, опираясь на палку и рассуждая о чем-то вслух.
Попросил меня достать все инструменты и разложить их на верстаке, Протирал их рукавом, разглядывал, поднося к глазам, дышал на блестящий металл и опять протирал. Потом снова бродил по подвалу, о чем-то разговаривая сам с собой.
— Георг Хениг скоро уйдет, — сказал он вдруг и велел мне сесть на диван. — Цар Виктор, садись, слушай. Скоро уйдет к жене, брату и отец.
— Не уходи, — настаивал я, — пусть еще немножко подождут!
— Немного ждут. Еще есть работа. Потом уйдет. Но должен понять мене цар Виктор!
— Я тебя понимаю! — говорил я почти плача.
— Не плачь, а слушай. Когда уйдет Хениг, оставит инструмент цар Виктору.
— Как? Все инструменты?
— Все, все. Но обещай, никогда не продавал и не делал буфет с этот инструмент.
— Но я же не умею делать скрипки!
— Не беда... может научиться. Может твой син делать скрипки. Или его син. Стари инструмент это, нигде больше не найти. Знай это добро и храни.
— Буду беречь, не сомневайся!
— Видел... все видел, — засмеялся старик. — Приходи вечер, Хениг говорить с тебе.
— Лучше возьми меня с собой!
— Ай! Глюпости! Молоди еще, инфант. Когда постареет, станет цар, вспомнит деда Хенига.
— А ты придешь тогда за мной?
— Может... приду, если не забил стари Хениг.
— Я тебя не забуду никогда. Возьмем и маму с папой.
— Когда очень стари, как я. Сначала стань велики цар, учися много.
— Будем все жить в одном большом доме, да? — мечтал я.
— Большой дом, очень, место для всех есть.
— И бог будет нас кормить?
— Не знаю... может кормить, может забил. Сами себя кормить будем.
— Но ведь ты же сказал, что он никогда ничего не забывает.
— Сказал стари, глюпи. Когда увидит бог, больше узнает. Придет, скажу тебе. Храни инструмент, никому не говори.
— Буду беречь, обещаю. Никому не отдам!
— Много тебе благодарен стари Хениг. Просим, помни!
И вдруг несчастья обрушились на нашу голову. Однажды утром, когда я, оставив Георгу Хенигу завтрак, уже собирался идти в школу. раздался звонок. Я открыл. Двое мужчин и молодая женщина, моложе моей матери, стояли, улыбаясь.
— Здравствуй, мальчик! Как тебя зовут?
— Виктор.
— Ты не знаешь, Виктор, где живет столяр Георг Хениг?
— Здесь. Только он не столяр, а скрипичный мастер. Это Вангел столяр.
— О! — пришла в восторг женщина. — Можно войти?
Я проводил их в комнату Хенига. Он, как обычно, сидел, уставившись в стену.
Едва они переступили порог, женщина зажала нос платочком.
— Действительно... ужас! — послышался ее голос из-под платочка.
— Нечеловеческие условия, — согласился один из мужчин.
— Бай Георгий, добрый день, — произнес другой, — мы из санитарной инспекции.
— Добри ден, — старик посмотрел на них своими белыми глазами.
— Сколько тебе лет?
— Девяноста. Стари.
— И давно ты живешь здесь?
— У дедушки Георгия, — вмешался я в разговор, — есть паспорт.
— Ах, паспорт. Это ваш внук?
— Не внук, а мой друг.
— Да, я друг, — гордо заявил я, — и мой отец тоже.
— Почему ты так говоришь, мальчик? — любезным тоном спросила женщина.
— Я друг! — твердил я.
— Хорошо, хорошо, а родственники у вас есть?
— Нет, умерли.
— Дедушка Георгий, понимаешь ли ты, что в таких условиях жить нельзя? — участливо спросила женщина. — Даже собаку держать нельзя.
— Собака была у соседей, — сказал я. — Но ее больше нет. Тут живет только дедушка Георгий.
— Ах, — сказала женщина, — это помещение необходимо отремонтировать. Как вы считаете, — обратилась она к мужчинам, — нуждается эта комната в ремонте?
— Я этими вопросами не занимаюсь, — медленно и важно ответил один из них. — По этому вопросу следует проконсультироваться с товарищем Петровым из отдела ремонта и жилищного благоустройства. Но, по-моему, все ясно и без консультации. Дом пора сносить, а на его месте новый строить. Отремонтировать его вообще невозможно.
— Ну, дедушка Георгий, — ласково заговорила женщина, — что скажешь? Хочешь, чтобы мы помогли тебе переселиться в дом престарелых, поскольку родных у тебя нет?
— Не пойду. — Георг Хениг тяжело вздохнул. — Есть работа. Потом сам уйду.
— Хорошо, хорошо. Мы придем еще раз. Но ты должен написать заявление, что просишь поселить тебя в доме престарелых. Ты писать-то можешь?
— Оставь мне в покое!
Они ушли недовольные.
— Сукин сын! — кричал отец. — Изверг, подлец! Он его со света сживает. Дом престарелых! Надо же!.. Хочет забрать себе дыру, где живет старик!
— Дедушка Георгий! — убеждал отец на следующий день старика. — Никто не может выгнать тебя отсюда. Понимаешь? Запомни хорошенько: только не подписывай никаких бумаг. Что бы тебе ни говорили и ни обещали, не подписывай. Запомнил?
— Не подписывай, — кивнул Георг Хениг, — просим, Марин, подожди! Слушал, что ти сказал.
— Спокойно! Ах, негодяй... — Отец ударял кулаком по стене, за которой жил Рыжий.
Через несколько дней явилась другая комиссия. Они представились: из отдела социального обеспечения. С ними был врач, который осмотрел дедушку Георгия, хотя тот долго противился. Но в конце концов разделся. И врач, недовольно хмыкая и хмурясь, выслушал его.
— Да-а-а. Состояние плохое. Очень плохое. Кто за тобой ухаживает?
— Мастер Марин.
— Кто он тебе? Родственник?
— Друг. Добри человек.
— Сколько получаешь пенсии?
— Осумнадцать лева...
— Слышите? — обратился врач к остальным. — Да он просто нищий! Его надо отправить в дом престарелых. Разве можно бросать человека на произвол судьбы?
Они соглашались, кивали головами и смотрели на Георга Хенига с сожалением — так смотрят на больное животное.
Отец тем временем пытался что-то сделать, ходил по учреждениям. В отделе жилищного строительства ему сказали, что уже принято решение о сносе дома, в котором Георг Хениг живет, и строительстве на этом месте нового. Но поселить старика где-нибудь временно нет возможности.
— Поймите, — говорил служащий отдела, — у него нет никаких документов, подтверждающих, что он имеет право на занимаемую жилую площадь. Мы не можем его никуда переселить... Тем более, что рядом в одной комнате проживает семья. Поставьте себя на их место. А старик, пока дом будет строиться, скорее всего...
— Как вы можете так относиться к человеку! — заявили в собесе. — Ему же просто не на что жить, ведь на восемнадцать левов в месяц не проживешь — представьте себе, что это ваш отец.
— Тогда хлопочите, чтобы ему пенсию увеличили!
— На каком основании? У него не наберется и пяти лет трудового стажа.
— Его ученики завоевывают первые места на международных конкурсах!
— Но при чем тут он?
— Я готов взять его на свое иждивение.
— В таком случае он должен вас усыновить.
— Усыновить? Так ведь у меня мать жива!
— Ну вот видите...
Замкнутый круг. Мы ходили из одного учреждения в другое, сидели, стояли в очередях к разным начальникам, но всюду лишь пожимали плечами: ничего не поделаешь, придется отправить в дом престарелых. Почему бы старику не жить в доме престарелых? Там ему будет хорошо!
Наконец в собесе обещали не трогать его, если кто-то добровольно согласится давать ему 60 левов в месяц.