Оружие тоже у всех было разное. Это уже как судьба, кому что подойдет. Бывает, что прикипаешь к какому-то автомату и ни на какой другой его не променяешь, потому что он тебя не однажды в жестоком бою спасал и далее еще не раз выручит.
В первом взводе под командованием техника-лейтенанта Чечулина почти все разведчики ходили с немецкими штурмовыми винтовками. Основная причина предпочтения – их легкость, которая при многочасовом походе нередко играет решающую роль, а еще из-за большей дальности прицельной стрельбы. Во втором взводе, напротив, остановились на пистолете-пулемете Шпагина[114], объясняя свой выбор высокой дульной скоростью, позволяющей уверенно поражать цель на дистанции до двухсот пятидесяти метров. Правда, такая скорострельность безжалостно пожирала патроны, а потому ими следовало запасаться в достаточном количестве. И все, как один, предпочитали советские пистолеты, но не упускали случая обзавестись и немецкими.
– Товарищ капитан, если вы о том, кто пойдет на этот раз, так я с вами, – нарушил тишину старшина Степан Ракита.
Рослый, сильный и невероятно гибкий, он был любимцем у всей женской половины дивизии. Отыскал его капитан Галуза в штрафном батальоне, куда тот угодил из тюрьмы за разбой. Перед тем как попасть в штрафбат, он успел отсидеть половину срока за ограбление и готов был рискнуть по-крупному, чтобы вернуть себе волю. Тот самый случай, когда говорят: «Ищи смелого в тюрьме!»
После недолгого разговора с Ракитой Галуза понял, что это именно тот человек, которого не хватало в роте. Смелость и дерзость – это, конечно, хорошо, но в роте ими обладает каждый, а вот принимать нестандартные решения, порой противоречащие здравому смыслу, и при этом добиться желаемого результата, на это способен далеко не каждый. Ракита уже проявил себя в бесшумном снятии часовых. Вот только никто и никогда у него не спрашивал, где он сумел приобрести столь необычный навык.
Сложно предвидеть, что бы с ним произошло, если бы Григорий Галуза не отобрал его в разведку: штрафная рота, к которой был приписал Степан Ракита, на следующий день при взятии безымянной высотки полегла целиком…
– Пиши меня, командир, – отозвался с самого края поляны рядовой Смолин. – Веселое дело, как раз по мне! Ведь на танках поедем, как же без меня?
В разведроту Смолина отобрали в танковом батальоне, где он служил водителем. Парень был на хорошем счету у командиров, прекрасно разбирался в моторах, и комбату было откровенно жаль с ним расставаться. В разведроте он пришелся очень кстати: в батальоне на вооружении имелось несколько танков, и разведчики не однажды применяли их в своих целях, поэтому требовался человек, способный в полевых условиях при минимально возможных средствах устранить поломку, и рукастый Смолин уже не однажды доказал свою необходимость.
– Пиши меня, капитан! – выкрикнул сержант Рябинкин, стоявший на краю поляны. В роте его звали Шоколадом. У этого белобрысого красавца в каждом кармане всегда было по шоколадке. Он выменивал их у интендантов на часы, на немецкие пистолеты и на все то, что удалось достать в немецком тылу в качестве трофеев. Женщины его любили, и было за что: голосист, красив, сладким кормит, что еще нужно? – Не могу допустить, чтобы такой кипиш мимо меня прошел.
Записалось шестнадцать человек, с учетом четырех пленных немцев оставалось набрать еще пятерых. Галуза рассчитывал, что старший сержант Петр Похотько, как это происходило не однажды, будет в числе первых – одним своим присутствием он вселял в разведчиков уверенность, не говоря уже о том, что имел колоссальный опыт выхода на вражескую территорию. Однако Петр помалкивал и втихомолку смолил ядреный табачок, сидя на облупленном пеньке и опасаясь встретиться взглядом с командиром роты. Что-то его ломало, но какая беда с ним приключилась, понять было невозможно. В чужую душу не заглянешь – сплошь потемки!
Не выдержав, Григорий откровенно поинтересовался:
– А ты как, Петро? Желание у тебя есть пойти с нами?
Находясь в разведке, Похотько мало походил на того человека, каким его наблюдали на отдыхе в тылу – неспешным и обстоятельным, склонным к глубоким размышлениям и содержательному разговору. На вражеской территории он представлял собой сгусток энергии; всегда собранный, предельно внимательный, с мгновенной реакцией и невероятным чутьем на опасность, готовый на обдуманное, но порой граничащее с безрассудством решение.
Трудно было объяснить, как в нем сочетались два столь разных человека…
Похотько поднял на капитана глаза, а в них – какая-то темная муть. Вытащив цигарку изо рта, старший сержант поплевал на большой палец и аккуратно затушил им крохотный красный огонек, спрятал остаток курева в карман и, чуть растягивая слова, заговорил:
– Матушка моя нынче приснилась. Зовет она меня… Ладонью машет… А меня по спине холод пробирает, я и шага не могу сделать – ведь померла она двадцать лет назад. Я потом все по приютам скитался, но дня не проходило, чтобы о ней не вспомнил… Тут меня будто мороком каким-то накрыло, сбросить его со своих плеч или укрыться от него силы не хватает. А она мне говорит: «Скучаю я без тебя, мой сынок, и жду в эту неделю». Я даже ответить ей не успел, проснулся среди ночи, а потом так и не уснул. Если ты, конечно, скажешь, командир, пойду… Может, это мне так привиделось, и ничего за этим нет, – произнес Похотько и поднял глаза на Галузу, уверенно выдерживая его пытливый взгляд.
В редкие периоды Петро можно было увидеть оживленным и разговорчивым, способным на веселую шутку, – в эти минуты в нем словно прорывался осколок его прежней личности, каковым он был до войны: бесшабашный беспризорный хлопец. Ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер. Наверное, именно это позволяло ему не бояться ни бога, ни черта, и оттого шел он всегда первым на самое рискованное задание, не думая о том, вернется ли с него, или суждено успокоиться навеки. Пусть найдется хотя бы один-единственный человек, что поставит свечу за упокой его души, а там и помирать не страшно!
Но сейчас Петро предстал перед капитаном Галузой непохожим на себя прежнего. В глубине его сознания происходили какие-то серьезные смещения, о которых можно было только догадываться. Возможно, причина в том, что у него завязались отношения с рыженькой медсестричкой из медсанбата, с которой планировал нечто большее, нежели легковесные встречи в ее стылой землянке. Не его вина, что он хотел уцелеть в этой бесконечной кровавой передряге, нарожать рыжих детишек и зажить обыкновенной жизнью. А если это действительно так, то Петро переродился и сделался совершенно другим человеком.
А еще у разведчиков была примета: если вдруг кому-то снился вещий дурной сон, то его на задание не брали. Такой человек может не вернуться, хуже того, под угрозой может оказаться и вся группа.
Что такое сон? Это особая субстанция сознания с яркими и броскими картинками, отражающими реакцию на окружающий мир. Это возвращение разума к ценнейшему опыту, полученному на протяжении всей жизни. Мозг, пребывая в спокойствии, ассимилирует и систематизирует все накопленные ранее знания, а потом из глубины бессознательного посылает важные сигналы, полученные извне, преобразовывая их в некие доступные для понимания метафоры, к которым непременно следует прислушиваться. Таким причудливым и замысловатым образом мозг пытается подсказывать правильное решение.
Последние месяцы организм Петро работал на пределе физических возможностей, он не пропускал ни одного выхода в рейд, возвращался «обесточенным», и вот сейчас его истощенный организм дал серьезный сбой и требовал немедленного умиротворения. Ему следовало отлежаться, проспать положенное время, возможно, даже нажраться от пуза! Тогда истощенный организм перезагружается, восстанавливается и предоставляет возможность служить дальше.
Допускать в этот раз старшего сержанта в разведывательный рейд не следовало, и это понимала вся рота. Взгляды каждого из присутствующих устремились на капитана, от которого зависело принятие решения.
– В этот раз ты с нами не пойдешь, – просто заключил Галуза, осознавая, что, возможно, тем самым спасает Петру жизнь: такие сны просто так не рождаются. – Ну а мы уж как-нибудь без тебя справимся, команда у нас собирается боевая.
Похотько едва кивнул и устремил свой взгляд в синюю прореху, образовавшуюся в белых перистых облаках…
Отобрав в предстоящий рейд разведчиков, Галуза привел их в небольшую комнату уцелевшего здания, где еще раз обстоятельно принялся разъяснять задачи группы, а далее без всяких экивоков, посмотрев каждому в глаза, добавил:
– Пройти сорок километров в глубину вражеской территории, конечно же, хорошо… Но будем думать о большем. Чем дальше мы продвинемся, тем легче потом будет идти по разведанной территории нашей танковой бригаде, которая пойдет сразу за нами, а там уже и армии… А значит, мы быстрее вышвырнем фашистов с нашей земли. Выходим завтра ночью! У нас сутки, чтобы завершить свои дела.
Последующие несколько часов разведчиков не трогали. Каждый занимался тем, чем считал нужным: кто-то писал письмо любимой, кто-то просил прощения за причиненные обиды у близких, кто-то просто отдыхал, а кто-то наедался от пуза (тоже важное дело, еще неизвестно, как там сложится с пайкой на вражеской территории). Интенданты, догадываясь о непростом задании разведгруппы, довольствия для них не жалели – кормили по пятому разряду, получая питание прямо со склада. С разведчиками вообще старались не спорить, знали, что те все равно возьмут свое, если уж не уговорами, так силой!
Капитан Галуза и сам был не лишен суеверия, искренне полагая, что его поверья помогают ему уцелеть. А заключались предрассудки в том, что недокуренную папиросу перед выходом в тыл к немцам он тщательно прятал или в блиндаже, или около него, в корнях деревьев. Возвращаясь с задания, Григорий непременно отыскивал окурок и докуривал его до конца. Табачок по возвращении казался ему необыкновенно душистым и сладким. В этот момент, сидя в одиночестве, невольно закрадывалась гадкая мысль: а ведь этого удовольствия могло и не быть, если бы ему не повезло в очередной раз. Везение не может длиться бесконечно, когда-нибудь он может и споткнуться.