– Плевать, – отзывается он.
Проходит в комнату. Падает на диван. Не стонет, нет. Просто лежит молча, на лбу испарина. Дышит тяжело. Лев плачет. Вырваться из моих рук у него бы сил не хватило, просто размахивает яростно руками. Взбалтываю смесь. Кормлю ребёнка. Он очень рассержен, всхлипывает, давится смесью, она пузырится у него в уголках маленького рта.
– Тише, – шепчу я. – Тише мой маленький герой.
Глажу его щеку. Она гладкая, чуть бархатистая. Нежнее я ещё ничего не касалась. Никогда. Душу выворачивает наизнанку от щемящей нежности. Лев успокаивается. Засыпает. Кресло выдвижное, единственный плюс этой квартиры – максимальное количество спальных мест на комнату. Укладываю Льва, привычно уже подпираю подушками, чтобы не упал. Бедный ребёнок, где он уже только не побывал, где только не спал. Ему бы не все это, а просто счастливым быть.
– Вы… – снова путаюсь я. – Ты спишь?
– Нет, – одними лишь уголками губ улыбается Давид. – У меня просто чертовски кружится голова.
Иду на кухню. Аптечка есть, но очень скудная. Бинта одна упаковка – точно не хватит, Давид большой. Не толстый, нет. Просто очень мощный. У Льва есть пелёнки, я покупала, чтобы укрывать, подстилать снизу. Есть большое полотенце. Сгодится.
– Мне нужно посмотреть на рану.
Он морщится. Расстегивает рубашку. Медленно, пуговица за пуговицей. И мои мысли снова весьма неуместны, но устоять я не могу. Любуюсь его плоским животом, полоской волос убегающей под пояс брюк, чуть выступаюшими ребрами.
– Свежих нет, – говорит он не открывая глаз. – Две уже затянулись. Одна беспокоит. Воспалиться она не должна, её промыли и зашили, я принимаю лекарства. Разошлась только снова, много крови потерял.
Рана была заклеена большим хирургическим пластырем. От крови он большей частью отошёл, и беспомощно болтался. Я коснулась его кожи и живот чуть дрогнул под моими пальцами. По мне прокатилась волна тепла – она тоже, кстати, весьма неуместна.
Рана уже пыталась затянуться, но края разошлись показывая красное нутро. Сейчас кровь уже почти и не текла, лениво выскальзывала капля, стекала по бледному боку вниз, впитывалась в дешёвую обивку дивана. Я примерилась и налила перекись прямо в страшную рану. Давид вздрогнул.
– Больно? – испугалась я.
И сделала то, что со мной делала мама в детстве. Я подула на рану.
– Нет, – Давид тяжело коснулся моей руки. – Мне приятна твоя забота, девочка.
И погладил мою кожу подушечкой пальца. Я покраснела, но он не видел – так и лежал с закрытыми глазами. Осторожно положила на рану нашлепку из бинта. Разорвала пеленку, чтобы полотно было подлиньше.
– Приподнимись, – попросила я. – Ты тяжёлый.
Он приподнялся, мышцы на его теле напряглись, отвела взгляд. Проснунула под его спину руку, продевая импровизированный бинт. Закрепила, как сумела. Накрыла мужчину пледом.
На кухню ушла. Села, на руки свои смотрю – дрожат. Сделала себе чай. Дешёвый, в пакетиках, зато очень сладкий. Вспомнила, как ходила сдавать кровь, а нас сладким чаем поили и гематоген давали. Вкусный такой, в аптеках такого не найти. Давиду тоже что-то нужно, он очень ослаб.
Вернулась в комнату. Оба моих мужчины, и большой, и маленький спали. Обулась. На тумбе у двери дешёвые солнечные очки, забытые кем-то из постояльцев. Надеваю их – а вдруг где-то там преследовали? Иду в аптеку, денег у меня все ещё много. Покупаю самые сильные препараты против анемии. Потом иду в магазин. Нам со Львом много не нужно было, у него только смесь, я ела бутерброды, и то, когда кусок в горло лез. А теперь мне нужно кормить мужчину, настоящего, пусть и раненого. Нужно мясо. Овощи. Хлеб! Все это я купила, а кусок мяса пожарю сегодня же.
Если честно, готовить я не очень любила, считала это досадной обязанностью. Но сейчас я просто летела обратно в эту страшную квартиру. Там меня ждут. Думала о том, как ему готовить. Как он это будет потом есть. И сама на себя злилась – вот же наивная дурочка.
Вошла в квартиру, поставила пакет у дверей. Что-то изменилось. Бегом в комнату – Лев спит, а его отца нет. Не мог же он снова его бросить, в самом то деле??? Напряглась, забыла, как дышать. Мне не только жаль Льва. Мне обидно за себя. Таблетки эти, мясо… Так летела обратно, к ним.
Скрип деревянных половиц под ногами. Давид, тяжело опираясь о стену, вышел из кухни.
– Ты что? – сразу забыла обиду я. – Тебе нельзя вставать!
Он улыбнулся. Потянул меня к себе. Прижал к своей груди, именно до неё я доставала лицом. Я притихла, опасаясь нечаянно коснуться его раны.
– Я подумал, что ты ушла, – тихо сказал Давид. – Не уходи никуда, ты наша теперь.
Глава 15. Давид
Сон был зыбким, тающим где-то на самой границе с явью. Он не был горячечным – спасибо деревенской фее, что своими сильными руками просто выдернула из меня заразу. Я просто был слаб, от этой слабости, что так бесила, надсадно звенело в голове.
Глаза открываются тяжело. Я знаю, что дела так себе, но так же понимаю, что в данный момент мы в безопасности. В комнате пахнет молоком и детским кремом. Львом. Его пушистой макушкой. Тонко пахнет женщиной.
Поворачиваю голову. Глубокая ночь. Катя сидит в жёлтом круге света от старого торшера. На её руках Лев. Сосёт из бутылочки. Сопит. Нетерпеливо дёргает ножкой, я уже знаю это его движение, словно молодой тонконогий жеребец, что хочет пуститься в скачь, но силы ещё не позволяют и опыт. Руками тянется к волнистым, выпавшим из очередного пучка, волосам. Хватает – этому он научился, пока меня с ним не было. Теперь Лев, пусть и не с первой попытки может схватить то, что ему хочется.
А я смотрю на них. Тянет в сон, я почти засыпаю, но силой воли удерживаю себя на поверхности сна. Вдруг представил, как просыпаюсь вот так ночью, только здоровый и полный сил. А Катя…она кормит грудью нашего ребёнка.
Тонкая бретелька сползла с плеча. Пяточка ребёнка в жёлтом носке. Думаю, жёлтый, это мальчик или девочка? Вроде бы и не важно, не сейчас, но интересно. От Кати хотелось бы девочку. Смешливую. Кудрявую. Летом – дочерна загорелую. С торчащими из под воланов платья острыми коленками…
Ребёнок хочет спать, но отказывается засыпать. Он хочет растянуть это время, ему так хорошо в тепле материнских рук. Но глаза закрываются. Улыбается сквозь сон. Потом сон побеждает, сосок выскальзывает изо рта. Катя легонько касается пальцем младенческой щеки. Улыбается. Укладывает ребёнка спать в кроватку, что стоит в специально созданной ниши. Возвращается в постель. Совсем замёрзла, сержусь я, хотя в комнате не холодно. Подтягиваю её к себе ближе, под одеяло, в свое тепло. Обнимаю руками и ногами.
– Нужно завести няню, – шепчу я ей в ухо. – Катя, сколько можно?
Это самое ухо такое сладкое, что хочется то ли лизнуть его, то ли укусить, то ли и вовсе все сразу.
– Я же не для няни рожала, – сердито ответит она.
Улыбнусь куда-то в её затылок. Катю хочется съесть. Всю, целиком. Я хочу её, моё возбуждение она явственно чувствует. Но…она так устала. Третий раз за ночь к ребёнку встает. И я ничего не могу сделать – малыш требует маму и мамину сисю.
– Спи, – шепчу я.
И это видение так живо, что я снова думаю – судьба. Всё так и должно было быть. Главное не упустить нитей жизни из рук и сделать все так, как должно. И сейчас по отношению к девушке, которая меня и не знает, я чувствую такое тепло, что это удивляет меня самого.
– Уснул? – шепотом спрашиваю я.
Тихо, но Катя все равно вздрагивает от неожиданности. Здесь, в реальности, на ней не сорочка. Футболка, криво обрезанные из джинс шорты. Но мне нравится.
– Да, – так же тихо отвечает она.
Медленно встаёт, устраивает Льва в импровизированном гнездышке в кресле. Идёт к себе – в такое же кресло. Наверняка неудобное.
– Иди сюда, – Катя снова вздрагивает. – Да не бойся, я же слаб, как котенок, ты меня одной левой побьешь.
Лукавлю. Вспоминаю, как податливо гнулся металл под моими руками. Я слаб, да. Но за тех, кого люблю, я готов убивать. И буду делать это, да. Но сейчас мне хочется быть слабым для неё, так она чувствует себя увереннее. И шагает ко мне.
Садится. Подтягиваю её к себе, как во сне, преодолевая лёгкое сопротивление. Сдаётся. Ложится рядом осторожно, чтобы не задеть рану. Накрываю одеялом. Своей рукой. Вдыхаю запах её волос, на нежной коже затылка они пахнут особенно сладко, чуть пряно. И да, она чувствует, что я возбужден.
– Спи, – говорю я. – Просто спи и все.
Она долго не может уснуть. Она боится меня, эта невозможно храбрая девочка. Я словно приучаю её к себе. Медленно. Осторожно. День за днём, из каждых этих трех дней передышки, что я нам выделил. Катя смеётся. Кормит меня мясом. Извиняется, если сожгла. Я смеюсь тоже, и все равно ем.
– Мне все вкусно, что ты готовишь.
Катя краснеет. Лев сидит на троне из подушек и смотрит на нас. В его руках деревянная, расписанная под хохлому ложка и ребёнка бесит, что она не лезет в его маленький рот. Кричит рассерженно. Иногда смеётся, самым неожиданным вещам. Его смех заразителен. Его смех лекарство. И мне мучительно не хочется, чтобы эти дни заканчивались. Так хорошо, как здесь, в этой обшарпанной квартире на окраине города, в ванной которой я точно таракана видел, мне наверное никогда не было. Несмотря на все, что происходит. Несмотря на рану, которая снова принялась неохотно заживать. Но я не могу прятаться всегда. Это не в моих правилах.
Утром следующего дня я просыпаюсь от тишины. Она такая мирная, что неправильно. Такая спокойная. Катя спит. Лев улыбается во сне. Уверен, ему снится Катя. По сути, Катя это лучшее, что было в его маленькой жизни.
Принимаю душ. Пью горький растворимый кофе. Запиваю им круглую таблетку. Антибиотики, которые я все ещё принимаю – я не хочу слечь с заражением крови. Чувствую себя значительно лучше, возможно по тому, что все эти дни Катя кормила меня лошадиными дозами лекарств, а я милостиво позволял ей играть в доктора. Да что там, мне нравилась её забота.