– Может быть, вы все-таки выскажетесь более определенно о его репутации? – настойчиво спросил он.
– В том, что касается женщин? – ответила она вопросом на вопрос.
– Да,– устало сказал он,– хотя бы в том, что касается женщин.
– Осведомленные лица утверждают, что он мог бы потягаться с дюжиной киногероев.
– Черт подери! – не стерпел Палмер.– И дернуло же Бэркхардта связаться с этим… – Он остановился, слишком поздно поняв, что ему не к лицу критиковать старика в присутствии его служащих.– Ну, ничего,– закончил он устало.– Оставим это. Некоторое время она в молчании глядела на него, затем потупилась. Несмотря на нестерпимую головную боль, Палмер успел заметить, что теперь она не сидит перед ним в натянутой позе, настороженная, как это бывало прежде. Она чувствовала себя свободно, а это уже хорошо. Впрочем, может быть, и нехорошо? Стоило ли допускать такую вольность… Он мотнул головой, как бы пытаясь освободиться от своих мыслей, но добился только нового приступа головной боли.
– Мне очень жаль,– услышал он.
– Чего вам жаль? – Собственный голос показался ему пронзительным и резким.
– Мне жаль, что вы так плохо себя чувствуете.
– А-а.– И он снова опустил глаза на бумаги, которые она ему принесла. Он был не в состоянии продолжать разговор. Он скорее услышал, а не увидел, что Вирджиния встала.
– У меня к вам просьба,– проговорила она.– Вчера я сказала, что хочу, чтобы вы видели во мне друга. Если вы этого не желаете, прошу вас, скажите прямо.
Он взглянул на нее.– Нет, я хотел бы, чтобы мы были друзьями,– ответил он, стараясь, чтобы его голос больше не звучал резко или раздраженно.– Я ведь, кажется, вчера говорил вам об этом.
Она кивнула: – Однако люди иногда меняют свои решения.
– Люди,– повторил он, тщетно пытаясь улыбнуться.
Почувствовав боль в скулах, он понял, что с самого утра впервые свободно разжал челюсти.– Люди, но не я,– добавил он, когда ему наконец удалось улыбнуться.
– Неужели с вами никогда такого не было?
– Нет, никогда.
Она снова села и внимательно посмотрела на Палмера. Потом улыбнулась.– Трижды ура в честь не знающего сомнений капитана «Пинафора»! – с улыбкой процитировала она.
– Неправда, я лишь помощник капитана.– Он вздохнул, поняв, что в конце концов ему все равно придется поговорить с ней о Бэркхардте.– А капитан,– сказал Палмер,– принял на работу такого идиота, как Бернс, и подкинул его мне: мол, заботься и корми этого младенца.– Он с досадой качнул головой: – Ну что заставляет его держать у себя такого субъекта?
– Полноте,– сказала она.– Признайтесь, в душе Бернс вам даже нравится.
– Почему это он должен мне нравиться?
– Хотя бы потому, что он по-своему интересен. И еще потому, что он может быть полезен. Наконец, вам лично он просто нужен. Вот уже три довода,– сказала она.– Продолжать?
– Почему вы считаете его интересным? – спросил Палмер.
– Но это и в самом деле так,– настаивала она.– Даже его сумасбродство, его позерство, его дурные манеры, его великолепная наглость, но абсолютная неспособность понимать что-нибудь в людях, кроме самых низменных их побуждений. А его вид, эти волосы! Наконец, его умение дурачить людей.
Палмер наблюдал за ней все время, и ему было приятно, что она не избегает его взгляда, как прежде.
– Вы, видно, неплохо его изучили,– сказал он.
– Для женщин он не представляет загадки.
– Да, я заметил.– Палмер откинулся назад и на мгновение закрыл глаза.– Есть здесь что-нибудь крепче аспирина?
– Намного крепче?
– Что-нибудь сильнодействующее.
– А вы не пробовали что-нибудь успокоительное?
Он приоткрыл глаза.– Успокоительное от головной боли?
Она легонько усмехнулась: – Просто удивительно, до чего благовоспитанно вы дали мне понять, что я ничего не смыслю в медицине. Беру назад свое предложение.
– Я жаловался на головную боль,– пояснил Палмер.– А успокоительные средства предназначены для снятия нервного напряжения. У меня же просто легкое похмелье.
– Посмотрю, нет ли в моем столе кодеина.
– Благодарю вас.– Палмер повернулся в кресле, напряжение понемногу ослабевало. Неужели на него так подействовало ее немногословное участие? А может быть, еще и то, что они оба могли так свободно говорить друг с другом.
– Мне уже лучше,– сказал он.– Как это вам удалось сделать?
– А я колдунья,– сказала она.– Хотя колдуньи, к которым вы привыкли, обычно цыганки. Но первоклассное колдовство можно встретить только у кельтов. В этом деле они вне конкуренции. Раздался мягкий звонок интеркома.
– Извините.– Палмер нажал на кнопку.
– Некий мистер Лумис хочет говорить с вами, мистер Палмер.
– Соедините меня с ним.– Палмер выпрямился и удивленно поднял брови.– Некий мистер Лумис! – обратился он к Виржинии Клэри.– Будто существует еще какой-нибудь Лумис! – Он взял телефонную трубку.
– Палмер? – раздался старый, но еще очень живой голос.
– Мистер Лумис,– откликнулся Палмер.– Очень сожалею, что на прошлой неделе нам не удалось связаться с вами. Очень любезно, что вы позвонили.
– …до тех пор, пока они не упадут еще на один пункт,– услышал Палмер, как старик сказал кому-то на другом конце провода.– Хэлло, Палмер! У вас сегодня не занят ленч?
– Сегодня?
– Буду рад прислать за вами машину. Мы могли бы встретиться за ленчем в клубе.
Палмер закрыл глаза, стараясь сосредоточиться. Он не сомневался, что Лумис звонит из деловой части города.
– Полагаю, что смогу приехать,– сказал он.– Когда?
– Я привык есть рано,– сообщил Лумис.– За вами заедут без двадцати двенадцать, если это вас устраивает. Вы будете здесь примерно к полудню, и вас доставят назад в половине второго.
– Прекрасно.– Палмер подождал.– Что-нибудь…– начал было он и опять замолчал, подыскивая слова.– Должен ли я что-нибудь взять с собой?..– Еще не закончив фразы, Палмер понял, что вопрос прозвучал глупо.
– Нет, просто поговорим. В одиннадцать сорок.
– Хорошо. Я…– Но Лумис уже повесил трубку.
Старый грубиян. Палмер тоже повесил трубку и тут же почувствовал нестерпимую боль в виске, с жестокостью копья пронзившую его мозг насквозь. Он посмотрел на Вирджинию.
– Кодеин,– проговорил он,– пожалуйста.
Как только она вышла, Палмер, сидя в кресле, стал массировать затылок. Интересно, как бы он чувствовал себя, если бы это делал для него кто-нибудь другой. Быть от кого-то зависимым – это ужасно. Впрочем, так ли это ужасно?
Судорожно сжимая затылок, он снова закрыл глаза и старался сидеть неподвижно, превозмогая боль, в ожидании возвращения Вирджинии Клэри.
Глава двадцать четвертая
Не многие из ленч-клубов делового района могут похвастать таким почтенным возрастом, как этот, подумал Палмер, выходя из небольшого черного «олдсмобила». Множество таких клубов появилось здесь уже после войны в связи с небывалым наплывом людей в этом районе. Блестящая послевоенная конъюнктура на бирже, несмотря на кратковременные спады, привлекла десятки тысяч новых пчел в старый улей. Разрастались старые фирмы, а новые плодились, как черви в отбросах. Все рестораны и кафе, в том числе и недавно открытые, были не в состоянии справиться с толпами посетителей, в дневные часы все было забито до отказа, и фирмам приходилось отпускать своих служащих на ленч посменно.
Но этот старый клуб был основан еще задолго до того, как биржа стала ареной действий домашних хозяек и механиков гаражей. Задолго до того, как в сферу основоположников американского капитала вторглись полчища людей, которым «нечего терять, кроме денег»,– так охарактеризовали их биржевые комментаторы, те, у кого патриотизм прекрасно уживался с алчностью.
В отличие от новых ленч-клубов, где младшие партнеры фирм, биржевые дельцы и консультанты могли только спокойно поесть, не видя перед собой вездесущих клерков и рассыльных, этот клуб предоставлял в распоряжение клиентов еще и бар, и биллиардную, и зал для карточной игры. Сам Фиске был когда-то членом этого клуба, так же как Гоулд и Морган. Но не Барух и не Отто Кан. Вот каким он был, этот клуб. Отец Палмера был тоже членом этого клуба. В свое время он несколько опрометчиво включил в его списки даже своего старшего сына – Хэнли, едва тот успел появиться на свет. Однако он так и не собрался ввести в него своего второго сына – Вудса.
Палмер вошел в вестибюль старого здания, в котором помещался клуб, и остановился перед узорчатой железной решеткой лифта. Такой старинный дом давно уже могли бы снести. В тридцатые годы на его месте выросло бы уродливое сооружение из гранита с безвкусным орнаментом, похожее на свадебный торт, или просто железобетонная коробка. А в течение последних пяти лет здесь воздвигли бы современный стеклянный дом-аквариум, размышлял Палмер, вслушиваясь в шорох лифта, лениво ползущего вниз. Все это здание, видимо, принадлежало клубу, иначе и не могло быть. Только благодаря всесильному влиянию членов клуба этот дом мог устоять против сокрушительных атак прогресса. И сейчас, старый и обветшалый, он превратился в своего рода памятник отжившей эпохи.
После некоторой возни с допотопным замком лифтер, которому было никак не меньше семидесяти лет, наконец открыл дверцу лифта, и Палмер вошел в кабину.
– В клуб, пожалуйста.
Палмер обратил внимание на благородную седину лифтера. Дверца захлопнулась, и лифт стал подниматься под странный аккомпанемент какого-то позвякиванья и бульканья. Палмер наморщил брови: неужели это здание настолько старо, что лифт в нем работает еще с водяным балластом?
– Что это там булькает? – спросил он лифтера.
Старик слегка повернул к нему ухо: – Простите, что вы сказали?
– Нет, ничего.
Они медленно поднимались в торжественном молчании, будто находились в ложе филармонии и слушали не шум лифта, а симфонический концерт.
На двенадцатом этаже лифтер сначала остановил лифт раньше времени, потом они проехали выше надлежащего положения, и старику пришлось прибегнуть к серии таких сложных и шумных махинаций, сотрясавших всю кабину, что Палмер даже немного встревожился.