– Уже имел один. Не понравилось.
– Ты не хотел брать тот банк, его тебе всучили. Всю жизнь ты мечтал получить что-нибудь с помощью интриги, перехитрив весь мир.
– Абсолютная чепуха.
– Нет,– сказала она.– Где-то внутри ты веришь этому. Ты видишь себя крадучись, по-кошачьи пробирающимся по опасному пути – настороженный, дерзновенный человек, с которым вынуждены считаться.
– Разве не все люди так?
– Только ты так и не перешагнул через это. Ну скажи, что я права. Пожалуйста.– Она надавила на его бедро.– Скажи.
– Да! Ты права! Отпусти!
– Я знала, что ты в конце концов сознаешься.– Она повернулась и стала смотреть вперед.– Но правда, Вудс, пожалуйста, скажи честно, какой ты. Я не имею в виду, какой ты в действительности. Никто не знает этого о себе. И пожалуй, я не смогла бы выдержать такого открытия. Просто… ну, что ты хочешь, к чему стремишься.
Палмер сбавил скорость, порылся в кармане, ища мелочь.
– Я знаю, чего я хочу,– пробормотал он.– Просто не могу никого найти, кто бы это понял.– Он остановил машину, заплатил за проезд по шоссе и снова повел машину через границу штата в Нью-Йорк.
– Нарушил закон Манна,– бодро заявил он.
– Федеральное обвинение,– сказала Вирджиния.– Но кроме того, ты совершил несколько уголовных преступлений.
– Ха!
– Прелюбодеяние и многословие.
Теперь Палмер вел машину по автостраде Хатчинсон Ривер, следя за знаками, указывающими, как проехать через Уэстчестер в Манхэттен.
– Я не стараюсь говорить много,– заявил он,– но все же буду говорить.
– Ты совершенно спокойно отнесся к другому обвинению.
– Ну, знаешь, закон чести джентльмена и все прочее.
– Мне хотелось бы иметь друга, которому я могла бы рассказать обо всем,– задумчиво произнесла она.– Кому-то, кто не будет осуждать и не будет шокирован.– Кому-то, кто получит удовольствие от деталей. Можно, я расскажу тебе? В этом мотеле была такая замечательная, большая, просто громадная постель. Две кровати, сдвинутые вместе. И он…
– С точки зрения постели в Сиракузах была лучше.
– Ковер Мака Бернса побивает любую из них.
– Да. Ты права.– Он коротко вздохнул.– Кто теперь превращает все в легкий разговор?
– Но ведь над такими отношениями только и можно что смеяться. Ничто не испортит их, если они хорошие. По-моему, единственный способ испортить их – это относиться к ним серьезно. Ты думаешь, Мак подозревает? Прости. Я перебиваю тебя, ты хотел говорить.
– Может быть, и подозревает,– ответил Палмер, вспоминая намеки Бернса в Олбани.– По правде говоря, мне это совершенно безразлично.
– Ух! Это и есть часть твоей игры. Конечно же, тебе не безразлично.
– Ты не поняла. Если бы он смог доказать что-нибудь, мне было бы не безразлично. Очень даже не безразлично. Но он может зачахнуть от подозрений, и меня это нисколько не будет волновать. Некоторое время она молчала, глядя вперед на дорогу.– Почему тебе не безразлично, если он сможет что-нибудь доказать? Я знаю почему, но хочу услышать это от тебя.
– Потому что в этом случае он получит огромную власть надо мной.
– Почему это тебя волнует? – спросила она.– Разве другие не имеют над тобой власти?
– Власть, которую я разрешаю им иметь. Бэркхардт может сказать мне, что делать, и я делаю, если захочу. Если же не захочу, я могу лишить его такой власти, просто уйдя из ЮБТК.
– А-а. Кому еще ты дал власть над собой?
– Многим. Бернсу. Моей семье. Калхэйну. Тебе.
– Но ты можешь забрать этот подарок, просто уйдя от них,– сказала она.
– Да.
– Ты собираешься уйти от меня?
– Мне не хотелось бы.
– Ушел бы ты от семьи?
– Нет.
Она потушила сигарету в расположенной в приборной доске пепельнице. Очень долго ее глубоко посаженные темные глаза смотрели прямо перед собой. По обеим сторонам над автострадой неясно вырисовывались огромные многоквартирные дома. Впереди с левой стороны блеск люминесцентных ламп крупного торгового центра освещал ночь. Набирая скорость, машина понеслась вниз по длинному уклону.
– Спасибо,– сказала она наконец.
– Ты ведь говорила, что знаешь.
– Я знала. Но спасибо за то, что ты достаточно честен, чтобы подтвердить это.– Она дотянулась до пепельницы и придавила более тщательно слегка дымившийся окурок.
– При этом,– заметила она,– ты не оставляешь мне никакого выхода.
– Это неправда. Знаешь старый анекдот? Выход всегда есть.
– Только не в этом случае. У меня нет абсолютно никаких оснований, чтобы видеть тебя где-нибудь еще, кроме работы, и у меня есть все основания просить тебя забыть нашу связь, будто она никогда не существовала.
– Правильно,– согласился он.– Но ведь это основания, а не выход. Позволь мне объяснить тебе, что я имею в виду.
– Пожалуйста, не надо.
– Ты понимаешь, не так ли, что, если бы ты решила бросить меня, перед тобой встала бы цепь выходов.
– Да. Пожалуйста, давай кончим этот разговор,– попросила она.
– Еще одну минуту.– Он повел машину по широкой дуге выезда с автострады на юг, на шоссе к Манхэттену.
– Людей смущает неопределенность жизни. Чем человек логичнее, тем шире у него возможность выбора. Чем беднее интеллект, тем более положительный выбор можно сделать. Твоя беда, как я уже, по-моему, говорил, в том, что ты слишком умна.
– Нет.– Ее дыхание стало прерывистым. Он искоса посмотрел на нее и увидел, что она отвернулась.
– Правду говорят,– произнес он,– что глупые люди всегда могут быть положительными. Они настолько неспособны сделать выбор, что никогда не узнают того, что потеряли. И поэтому они счастливы.
– Но это не… моя беда,– ответила она. Слова вырывались с трудом. Спустя момент он увидел, что она выпрямилась на своем сиденье.
– Тогда что же?
– Ох, ничего грустного.
– Скажи.
– Моя беда,– проговорила она очень быстро,– в том, что я тебя люблю.
Шоссе, перешедшее теперь в Мейджер Диген Экспрессуэй, вело на юг через Бронкс к мосту Трайборо. Они проехали стадион «Янки», на темном неосвещенном корпусе слева от них электрические цифры показали сначала время – 12.27, затем температуру воздуха – 28°[52]. Палмер обогнал какую-то машину и помчался вперед. Вскоре он увидел, что спидометр опять показывает 70. Тяжело откинувшись на спинку сиденья, он снизил скорость.
– Боже,– сказал он наконец.
– Дьявол. Это его штучки.
– Его цена довольно-таки высока.
– Грех велик,– ответила она.– Протестанты когда-нибудь влюбляются в людей, в которых им нельзя влюбляться?
– Ответа не будет.
– Я всегда могу спросить какого-нибудь другого протестанта.
– В Нью-Йорке их больше нет.
– Я забыла,– ответила она.– Ну, я просто должна буду…– Она резко махнула рукой.– Я жалею, что сказала тебе. Это потворствование своим желаниям эгоистично. Обычно считают, что влюбленные должны давать, давать, давать. Это не так. Они хватают и тайно накапливают.
Палмер еще раз заплатил за проезд по мосту. И вскоре они ехали по автостраде Ист Ривер.
– Я могу отвезти тебя домой, а потом вернуть машину. Или наоборот.
– Наоборот. Я хочу хватать и хранить еще несколько минут.– Она опять закурила.– Видишь, каким альтруистом делает человека любовь? А, ты поморщился. Это слово заставляет тебя морщиться. Любовь. Боже мой. Мне кажется, я терплю аварию.– Она потушила сигарету.– Я смущена, расстроена и совершенно разбита. Почему ты поморщился при слове «любовь»? Почему я подстрекаю тебя? Ты ведь, без сомнения, так же как и я, ужасно смущен. Я верю, я… мой ум расстроился. Но ты не должен морщиться при слове из шести букв. Может быть, я пьяна? Я придираюсь. Молчу.– Она сложила руки и уставилась в боковое окно.
Выбитый из равновесия, Палмер поехал не по той дороге и вскоре понял, что очутился на Шестидесятых улицах, в стороне от станции проката, где он брал машину. Он свернул налево по Лексингтон-авеню, затем еще раз налево и поехал по старому кварталу довольно запущенных домов из коричневого камня; то там, то здесь однообразие улицы нарушали более высокие и более фешенебельные новые здания. Остановившись перед светофором на Второй авеню, он услышал позади машины быстрые шаги. В боковое зеркало он увидел молодую женщину, в длинном светлом пальто, бегущую посередине мостовой, за ней бежал маленький ребенок с собачкой на поводке.
– Что там случилось, черт побери? – спросил он, поворачиваясь, чтобы как следует разглядеть их. Вирджиния тоже повернулась узнать, что случилось.
Женщина в распахнутом холодным ветром пальто добежала до машины и постучала в окно. Собака радостно залаяла, а ребенок, держащий ее, с трудом переводил дух. Палмер опустил стекло.
– Вы не могли бы подтолкнуть меня? – тяжело дыша, спросила женщина.
– Я? Гм. Это ведь легкая машина.
– У меня «фольксваген». Пожалуйста. То есть я думала, вы могли бы…– Ее голос сделался тише, и она замолчала, тяжело дыша. Собака встала на задние лапы и оперлась передними о ее пальто.– Это всего полквартала отсюда. Видите?
Палмер обернулся и увидел маленькую машину во втором ряду от тротуара.
– Ладно,– ответил он. Переключив скорость, он повел машину задним ходом. Молодая женщина, собака и ребенок – кажется, девочка лет семи – следовали за его «корветом». Женщина держала руку на крыле машины, как бы направляя ее.
– Никто не хотел остановиться,– произнесла она.– С вашей стороны это очень любезно.
– Что случилось с вашей машиной? – спросил Палмер, сделав вид, что не слышал ее слов; ведь на самом деле он остановился не для нее.
– Аккумулятор.
– Вы знаете, что надо делать? Поставить на вторую скорость, включить зажигание и выжать сцепление.
– О да, я знаю.
– И после того, как я наберу скорость, вы медленно отпустите сцепление,– продолжал он.– Медленно.
– Я знаю. Аккумулятор уже выходил из строя.
Палмер осторожно объехал «фольксваген». Женщина все еще следовала за ним.