— Я же говорила: я не хотела, чтобы это мешало тебе сосредоточиться.
Я горько усмехнулся.
— И с чего бы мне этому верить?
— Потому, что твоя смерть означала бы и смерть этой части меня, она снова ткнула себя пальцем в грудь. — Мысленная тень Ласкиэли не пережила бы твоей смерти, а истинная Ласкиэль, то есть, я осталась бы замурованной неизвестно как долго. Ты ведь не представляешь себе, каково это — оказаться замурованной, лишенной звуков, зрения и других чувств, в ожидании кого-то, кто вытащит тебя из небытия.
Я посмотрел на нее в упор.
— Я тебе не верю.
— Тебе и не надо, хозяин мой, — она чуть поклонилась мне. — Но от этого то, что я говорю, не становится менее правдивым.
— Ты меня целовала, — буркнул я.
Шила-Ласкиэль закатила глаза и одарила меня почти игривой улыбкой.
— Я ведь не лгала, когда говорила, что очень давно не была близка с кем-либо. Мне это просто нравилось, хозяин мой. И, подозреваю, тебе тоже.
— Ох, ради Бога, — вскипел я. — Это ты тоже делала ради моего блага. Потому что хотела помочь.
— Я целовала тебя потому, что мне этого хотелось, и потому, что это приятно. И если ты не забыл еще, хозяин мой, я ведь помогла тебе. Разве не я дала тебе заклинание, призывающее Эрлкинга, а?
Я открыл рот и снова закрыл его, пытаясь подобрать слова.
— Я никогда не желала тебе зла, хозяин мой, — продолжала она. — Напротив, я делала все, что в моих силах, чтобы помочь тебе.
Я вдруг почувствовал себя ужасно усталым и провел рукой по лбу. Я напомнил себе, что Ласкиэль — павший ангел. Что она один из тридцати демонов Ордена Темного Динария. Что она известна еще как Искусительница и Паучиха, что она сильна и смертельно опасна, преуспев за тысячу лет в искусстве манипулировать людьми. Что нельзя доверять ни ей самой, ни ее маленькой копии под копирку, поселившейся в моей дурацкой голове.
Но она помогла мне. И она целовала меня. Ну, поцелуй это всего лишь поцелуй, но я верил ей в том, что она действительно хотела этого, действительно истосковалась по этому. И что ей это нравилось. Черт, а ведь целоваться она умела.
"Черт", напомнил я себе, это очень точное определение.
— Я все еще могу помочь тебе, хозяин мой, — напомнила она. — Для смертного ты обладаешь большой силой, но враги твои — еще большей. Они тебя убьют, — на лице ее обозначилась нескрываемая досада. — Позволь мне помочь тебе выжить. Дай мне шанс сохранить себя. Прошу тебя.
Мгновение я смотрел на нее. Она казалась хорошенькой, искренней, напуганной.
Абсолютно как те попавшие в беду женщины, которым я не мог отказать в помощи.
— У меня нет намерения умирать, — негромко сказал я. – Но ты членом уравнения не станешь.
— Если ты не…
— Ох, помолчи, — все так же тихо продолжал я. – Я знаю, как это работает. Сначала я позволю тебе помочь с решением этой проблемы. Потом с решением следующей. Потом со следующей. Потом на каком-то очередном этапе мне потребуется больше силы – с самыми благими целями, разумеется – и я выкопаю монету. И тогда ты будешь вольна делать со мной все, что заблагорассудится, — я тряхнул головой. – Это один длинный, скользкий склон. Нет.
Она в досаде стиснула зубы.
— Но я не желаю тебе никакого вреда.
— Возможно, — кивнул я. – Но у меня нет возможности проверить это.
Она изогнула темную бровь.
А потом, не успел я моргнуть, как дом оказался охвачен огнем. Словно взорвавшись, языки огня поглотили голые стены и расползлись по полу. Свирепый жар набросился на меня со спины, не оставив иного выбора, как податься вперед. Огонь за спиной разгорался все жарче, и я в панике огляделся по сторонам. Единственная часть комнаты, не поглощенная еще пламенем, вела к разбитому окну. Я бросился к нему, увидел за ним стальные стержни пожарной лестницы, и пригнулся, чтобы выбраться на нее прежде, чем меня изжарят до состояния золы.
И тут пламя исчезло, воздух снова сделался свежим и прохладным, а вместо рева пламени в уши ударил шум дождя. Я стоял у окна, задрав одну ногу на подоконник, а дождь заливал меня через разбитое стекло.
И никакой пожарной лестницы за окном не было в помине.
Ничего – только девять этажей пустоты и мокрый тротуар внизу.
Я поперхнулся и, дрожа, отпрянул от окна. Все произошло так чертовски быстро. Моей реакцией на огонь был примитивный, безраздельный ужас, и даже теперь мою руку продолжало сводить болью от воображаемых ожогов. Со времен того пожара меня терзали кошмары – видения новых. Иллюзия пожара пробилась напрямую к рецепторам боли и страха, начисто минуя мозг.
Именно так, как рассчитывала Ласкиэль.
— Гарри? – напряженным голосом окликнул меня Баттерс. Я его не видел. Он стоял во мраке заброшенного здания, а я в мгновения бездумной паники позволил свету материнской пентаграммы погаснуть.
— Я в порядке, — заверил я его. – Стойте на месте. Я иду.
Я снова засветил пентаграмму и увидел, что Ласкиэль стоит рядом со мной, все так же приподняв бровь.
— Ты не знал, как проверить? – сказала она. – Вот так. Если бы я желала убить тебя, твоя кровь уже смешивалась бы с дождевой водой на тротуаре.
Я не нашелся, как ответить.
— Позволь мне помочь тебе, — настаивала она. – Я могу помочь тебе защититься от учеников Кеммлера. Я могу научить тебя такой магии, какая тебе не снилась. Я могу показать тебе, как стать сильнее, быстрее. Я могу показать тебе, как исцелить твою искалеченную руку, если у тебя хватит выдержки. Даже шрама не останется.
Я повернулся к ней спиной. Сердце отчаянно колотилось у меня в груди, когда я возвращался к двери, к Баттерсу.
Она лгала мне. Собственно, ей и положено было лгать. Динарианцы только так и могут. Они лгут и обманом закрадываются в доверие к смертным, постепенно давая им все больше силы, а на деле все больше подчиняя их своему демоническому влиянию.
Но одно она говорила верно, это да: она могла сделать меня сильнее. Даже самый слабый динарианец из тех, кого я видел, Квинт Кассий, Человек-Змея, был по человеческим меркам тем еще кошмаром. Имея в распоряжении подпитанную Адским Огнем магию и обладающее чудовищной мощью существо в качестве наставника и консультанта, я мог расширить свои способности до… до… страшно подумать, до каких размеров.
Обладай я такой силой, я смог бы защитить своих друзей – Мёрфи, Билли и других. Я мог бы обратить эту мощь против Красной Коллегии и тем спасти жизни Стражей и Совета. Я мог бы сделать уйму полезного.
И ее поцелуй… Абсолютная иллюзия, существовавшая исключительно у меня в голове, и все же он казался таким настоящим. До мельчайших подробностей. Да и вся Шила была настолько подлинной, что я ни за что не заподозрил бы в ней иллюзии. Нет, правда, такая она, какой я ее видел, практически не отличалась от настоящей. Все, вплоть до запаха, который я продолжал еще ощущать.
Впрочем, тогда, в горячей ванне, когда она являлась мне белокурой богиней, она тоже производила впечатление на редкость настоящей. Что-что, а по части иллюзий она преуспела. Она могла явиться мне в любом обличии.
Абсолютно любом.
Какая-то темная, примитивная часть меня секунду-другую забавлялась с этой мыслью. Но только секунду-другую. Мало ли что мелькает у меня в голове. Ее прикосновение казалось таким мягким, таким нежным, таким теплым. Таким славным. Я не общался с женщинами – в смысле, близко не общался – уже несколько лет, и еще толика этого тепла, этого восхитительного контакта, была бы слишком большим искушением, чтобы я позволил себе положиться на него.
Я медленно повернулся лицом к Ласкиэли.
Она приподняла брови и чуть подалась вперед в ожидании ответа.
Я умею контролировать свои мысли – а этот образ Ласкиэлевой тени был всего лишь сном наяву.
— Это мой разум, — негромко сказал я ей. – И он останется моим.
Я сосредоточился и вызвал в мозгу собственные иллюзии – те, что нужны были сейчас. Из ниоткуда возникли серебряные наручники, сотканные моей волей, моим сознанием, и сомкнулись на запястьях и лодыжках Ласкиэли. Я сделал резкий взмах рукой и представил себе, как эти цепи подвешивают ее в воздухе. Потом я растопырил пальцы, повернул руку ладонью к полу, и она упала в возникшую посередине комнаты клетку. Дверь захлопнулась, и засовы с лязгом задвинулись, запирая падшего ангела.
— Идиот, — негромко произнесла она. – Мы погибнем.
Я зажмурился и последним усилием вызывал в воображении тяжелое покрывало, упавшее на клетку и отрезавшее Ласкиэль от света и звуков.
— Может, и так, — буркнул я уже сам себе. – Но я проделаю это сам.
Я повернулся и увидел, что Баттерс, позеленев от страха, смотрит на меня. Рядом с ним сидел, склонив башку набок и глядя на меня, Мыш. Он тоже каким-то образом ухитрился придать морде встревоженное выражение.
— Гарри? – спросил Баттерс.
— Все в порядке, — успокоил я его.
— Гм… Что случилось?
— Демон, — объяснил я. – Некоторое время назад я заполучил себе в голову демона. Он заставлял меня испытывать… скажем так, галлюцинации. Мне казалось, я разговариваю с людьми. Но это был демон, который ими притворялся.
Он медленно кивнул.
— А… а теперь он исчез? То есть, вы проделали что-то вроде самоэкзорсизма, да?
— Никуда он не делся, — тихо сказал я. – Но теперь он взят под контроль. Как только я понял, что он делает, я сумел запереть его.
Он вгляделся в мое лицо.
— Вы что, плачете?
Я отвернулся, делая вид, что выглядываю в окно, а сам украдкой провел рукой по глазам.
— Нет.
— Гарри… Вы уверены, что вы в порядке? Что вы… ну… типа, не сошли с ума?
Я посмотрел на Баттерса и вдруг рассмеялся.
— И кто это говорит, мастер польки?
Он зажмурился, потом тоже улыбнулся в ответ.
— Просто у меня вкус получше, чем у некоторых.
Я подошел к нему и положил руку ему на плечо.
— Я в порядке. Ну, по крайней мере, не больше псих, чем обычно.
Он внимательно посмотрел на меня и кивнул.