— Он чудесен — и ты уже знаешь это, — продолжила Дженни.
— Тогда почему вы все не раструбили об этом на весь мир? — спросил Десейн.
— Джил! — девушка с упреком посмотрела на него.
Неожиданно Десейн подумал о том, какова была бы реакция Мейера Дэвидсона… Дэвидсона и его когорты — деятельных молодых помощников и более старших, умудренных опытом.
То, что сейчас было у него в руках, являлось тем, с чем они сражались всю свою жизнь.
Для них, одетых в одинаковые темные костюмы, оценивающих все холодным трезвым взглядом, люди, населяющие долину, являлись врагами, которых надлежало поставить на место. Поразмыслив об этом, Десейн вдруг понял, что для Дэвидсона и ему подобных все покупатели представлялись одним обобщенным «врагом». Да, они противостояли друг другу, конкурировали между собой, но в своей среде они признавались, что больше противостоят массам, не входящим в узкий круг финансовых акул. Их сговор проявлялся и в словах, и на деле. С умным видом они разглагольствовали о высоте полки, ее ширине, «вместимости» и «допустимых пределах» на каком-то таинственном, им одним доступном военном языке маневров и сражений. Они знали, какова должна быть оптимальная высота, чтобы покупателю удобнее всего было дотянуться до этой полки и взять облюбованную им вещь. Они знали, что «мгновенное время» — это ширина полки, на которую ставились определенной длины контейнеры. Они знали, до каких пределов следует доводить подтасовку с ценами и упаковками, чтобы у клиента не пропало желание раскошелиться на покупку.
«И мы — их шпионы, — подумал Десейн. — Психиатры и психологи, все ученые-социологи — мы все входим в их шпионскую армию».
Десейн видел широкомасштабные маневры этих армий, призванных поддерживать «врага» в сонном состоянии бездумности и послушания. Кто бы ни возглавлял эти армии, как бы они ни противодействовали друг другу, никто из них не признавался в том, с кем на самом деле он воюет.
Десейн никогда раньше не подходил к изучению сферы рынка под подобным углом зрения. Он вспомнил о грубо выраженной честности в рекламных объявлениях сантарожцев, сжимая в руке бумажный сверток.
Что же эта субстанция вытворяет с ним? Он отвернулся от Дженни, чтобы скрыть внезапно вспыхнувшую в нем ярость. Под воздействием Джасперса ему начинают приходить в голову такие фантазии!.. Надо же, армии!
Избежать воздействия Джасперса в Сантароге было невозможно. Да и само исследование вынуждало его пойти на это.
«Я должен проникнуть в их разумы, — напомнил он себе. — Я должен жить их жизнью, думать, как они».
И в этот момент он увидел ситуацию такой, какой ее видят Дженни и его друзья-сантарожцы: они вовлечены во что-то наподобие партизанской войны. Своим независимым образом жизни Сантарога представляла собой слишком большую угрозу для финансово-промышленной олигархии остального мира, который, естественно, не мог терпеть подобное у себя под боком. Единственное спасение Сантароги — в уединении и сохранении своей тайны.
И в такой ситуации провозглашать свои принципы с высокой трибуны?! Полный идиотизм! Неудивительно, что она с возмущением оборвала его.
Десейн повернулся и посмотрел на Дженни, терпеливо ожидавшую, когда он начнет наконец выбираться из тумана дурацких заблуждений. Она ободряюще улыбнулась ему, и он внезапно увидел в ней всех сантарожцев. Они были индейцами эпохи бизонов, сражающимися с бледнолицыми за право жить и охотиться так, как им хочется, как ведет их природный инстинкт, а не подчиняясь законам белых людей. Но все дело было в том, что они жили в мире, в котором разные культуры не могли сосуществовать. Тот, внешний мир всегда пытается подвести людей под одну гребенку и сделать всех похожими друг на друга.
Сопоставляя оба мира в своем сознании, проясненном наркотиком и имеющем память чужака, он почувствовал глубокую жалость к Дженни. Сантарога будет уничтожена — в этом не было никаких сомнений.
— Я была уверена, что ты поймешь это, — сказала Дженни.
— Джасперс приравняют к сильным наркотическим средствам, как и ЛСД, — заметил Десейн. — Он будет запрещен, а вас уничтожат.
— Я никогда не сомневалась, что ты поймешь это после обработки, — произнесла Дженни. Она бросилась в его объятия, крепко прижалась к нему. — Я верила в тебя, Джил. Я знала, что с тобой все будет в порядке.
Десейн лихорадочно пытался найти нужные слова, но не мог. Он по-прежнему пребывал в глубокой печали. Подвергнут обработке…
— Но тебе, конечно, все-таки придется написать свой отчет, — произнесла Дженни. — Если ты потерпишь неудачу, это все равно ничего не решит. Они найдут другого. Нам это, признаться, порядком поднадоело.
— Да… мне придется написать отчет, — согласился Десейн.
— Мы понимаем.
Эти ее слова заставили Десейна вздрогнуть. «Мы понимаем». Не это ли «мы» рылось в его портфеле и чуть было не отправило его на тот свет… и на самом деле убило двоих других исследователей?
— Почему ты дрожишь? — спросила Дженни.
— Просто меня знобит, — ответил он.
И тогда он вспомнил нечто, которое, как он чувствовал, обволокло его сознание, — беспокойное, пытливое, всматривающееся в него древнее существо, которое пробудилось внутри его подсознания, поднялось, как шея динозавра. Оно все еще находилось там, внимательно наблюдая за ним, выжидая, осматриваясь, чтобы принять решение.
— Сегодня я работаю до полудня, — сказала Дженни. — Несколько моих друзей устроили пикник на озере. Они хотят, чтобы я приехала к ним, — девушка чуть отстранилась и посмотрела на Десейна. — Мне бы хотелось представить тебя в самом наивыгодном свете.
— Но… сейчас я не в состоянии плавать, — ответил он.
— Бедное твое плечо, — произнесла понимающе Дженни. — Понимаю. Но как чудесно будет в это время года побывать на берегу озера! Вечером мы могли бы развести костер.
«А кто эти МЫ?» — спросил у самого себя Десейн.
— Замечательная идея, — признался он и удивился, что, когда произносил эти слова, внутри у него похолодело от страха. Он сказал себе, что боится не Дженни — не эту страстную и прекрасную женщину. Впрочем, может быть, он боялся Дженни-богиню… эта наполненная злостью мысль пришла откуда-то из глубин сознания.
И тогда Десейн усмехнулся про себя, подумав, что различает слишком много нюансов в жизни людей этой долины. Но такова, наверное, судьба психоаналитика — видеть все сквозь призму рассуждений.
— Немного отдохни, а в полдень встречаемся внизу, — сказала Дженни.
Она подошла к двери, повернулась и внимательно посмотрела на Десейна.
— Ты ведешь себя очень странно, Джил, — заметила она. — Тебя что-то беспокоит?
Какие-то нотки в ее голосе, словно она пыталась прощупать его, внезапно заставили Десейна насторожиться. Нет, о нем беспокоилась не та естественная Дженни, которую он любил, это… некий наблюдатель выискивает, нет ли в нем чего-либо опасного.
— Ничто, ни отдых, ни еда, не излечит меня, — ответил он, пытаясь обратить все в шутку, но понял, что это была тщетная попытка.
— Увидимся чуть позже, — сказала девушка, ее голос по-прежнему казался отчужденным.
Десейн смотрел, как захлопывается за ней дверь. У него возникло ощущение, что он разыгрывает некую роль перед особого рода камерой, фиксирующей все моменты, когда он ведет себя не должным образом. Бессвязная мысль мелькнула в его сознании: «…обнажение личности, классифицирование и характеристика».
«Кто же это хочет обнажить мою личность, классифицировать и характеризовать меня?» — подумал Десейн. Он знал, что это опасный вопрос — из него вытекало множество обвинений и контробвинений.
Десейн почувствовал тяжесть свертка с едой. Он посмотрел на него и понял, что проголодался. При этом он понимал всю опасность, которую могла таить в себе эта пища. Неужели изменения, вызываемые Джасперсом, необратимы?
Он швырнул сверток на кровать, прошел к двери и выглянул в коридор. Никого. Потом перешагнул порог и посмотрел вдоль стены, за которой скрывалась телевизионная комната. Несколько секунд понадобилось ему, чтобы понять, что здесь что-то не так — реальность как бы исказилась: на том месте, где раньше в стене не было никакой двери, теперь появилась дверь.
Словно марионетка в руках кукловода, Десейн направился к этой двери и начал разглядывать ее. Обычная, из того же полированного, хотя и обшарпанного дерева, что и остальные двери гостиницы. Не возникало никаких сомнений, что она всегда находилась на этом месте. На табличке с номером была небольшая вмятина, а по краям — небольшой налет тусклости в местах, куда не доставала полирующая тряпка уборщицы. Ручка почернела от частого прикосновения.
Десейн покачал головой. Ему очень хотелось открыть эту дверь, но он сопротивлялся этому искушению, боясь того, что могло находиться за ней. Вдруг это самый обычный номер — кровать, ванная, письменный стол со стульями — это было бы хуже всего! Табличка с номером — 262 — привела его в возбуждение. У него вдруг возникло жуткое чувство, что он уже видел ее раньше… и именно на этом месте. Дверь казалась слишком обычной.
Неожиданно Десейн повернулся и пошел обратно, в свою комнату. Открыл окно. Ему вдруг показалось, что если он будет смотреть на город с козырька подъезда, то обязательно разрешит загадку. Он уже начал вылезать на крышу, но остановился, увидев какого-то мужчину, стоявшего на аллее с розовыми клумбами чуть дальше гигантского дуба. Десейн узнал Уинстона Бурдо, поливающего розы. Заметив Десейна, Бурдо махнул ему рукой.
«Позже, — сказал себе Десейн. — Посмотрю позже». Он кивнул Бурдо и спрыгнул на пол, потом задернул шторы.
Значит, они прорубили дверь в стене, верно? Чего они пытаются этим добиться? Разрушить его ощущение реальности?
Внимание Десейна привлек сверток на кровати. Он манил его к себе через всю комнату. Десейн испытывал непреодолимое искушение. Это было больше, чем просто еда. Он ощущал внутри себя жуткий голод, утолить который мог только Джасперс. Десейн вдруг представил себя Улиссом Теннисоном, целью жизни которого являлся девиз: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». И все же мысль о Джасперсе, находившемся в свертке, преследовала его. Десейн почувствовал, как пальцы непроизвольно разрывают бумагу. Сыр Джасперса. От него исходил дразнящий аромат. Ощущая внутреннюю беспомощность, Десейн откусил кусочек. Проглоченный сыр принес с собой тепло. Он продолжил есть, загипнотизированный собственными действиями.