Так-с… обстановочка стала теплее. Вторую проверочку я тоже прошёл!
— Я вас приглашаю в императорский университет. Собрание нашего общества будет послезавтра… Жаль, Пушкин в отъезде, — Аксаков уже не воротит нос от провинциала, а любезен.
Выясняется, что это самое «Общество любителей российской словесности» действует при Московском императорском университете. Есть у них и стипендия, и ежеквартальный сборник, куда, дескать, я могу — с протекции, конечно — тиснуть оба своих произведения. Решают там коллегиально, но с таким покровителем, как Аксаков, шанс у меня весомый.
Стараюсь изобразить бурную радость.
Но по факту… Сборник этот, как выясняется, для авторов — бесплатный. Печататься там — дело, конечно, благородное. Но для меня, в моём положении… довольно бессмысленное.
Вечер набирал обороты. Я уже перезнакомился с доброй дюжиной господ, и у большинства есть карточки. Да-да, настоящие визитные карточки. Не с номерами телефонов, конечно — с именем, титулом, званием, а то и адресом. Вот, к примеру: «Николай Петрович Пунш — доктор медицины». Снизу приписка мелким курсивом: «Домашний приём по субботам с 14 до 17 часов». Удобненько.
А я пока выгляжу лохом в этом плане. Ну ничего, когда верну себе свой домик, тогда и подумаю, что там о себе сообщить. «Предводитель дворянства Костромской губернии» например… А поди проверь! Шутка. Врать смысла нет. Но звучит приятно.
— Муж мой в прошлом году скончался… В браке мы были с пятнадцатого года. Вышла замуж за героя войны. Но детей, увы, завести не смогли… — проговорила с горечью Ирина Родионовна Клик, та самая вдова с декольте.
«Что-то важное на войне оторвало, что ли?» — недоумеваю я про себя, но вслух говорю слова утешения:
— Я вот… вообще сирота. Ни отца, ни матери.
Давайте помянем наших близких. А боль… Боль лучше всего смывается новым чувством.
Глаза её теплеют. Ирина сжимает мой локоть чуть крепче.
— Вы непременно должны навестить мой дом,
— говорит она с придыханием. — Я покажу вам всё, что осталось на память от героя войны. Он бы ваше стихотворение точно оценил.
— Готов хоть сейчас, — отвечаю я и ловлю победный взгляд вдовы.
Как же — женщина немолода — уж за тридцать, а такого молоденького дворянчика поймала в свои сети!
Ха! Это ещё кто кого поймал!
— Алексей, вы нас, право, позабыли, — капризно надувает губы рыжая Амалия.
— Господа, там, кажется, во дворе дерутся! — вдруг вскрикивает один из гостей — врач, доктор Пунш, всматриваясь в окно.
Надеюсь, не Тимоху моего бьют.
За окном темно. Освещение уличное тут плохое. Вот в зале — ярко, но смотреть из освещенной комнаты в темень окна — значит, ничего не увидеть.
Били, слава богу, не Тимоху. Но он оказался к этому делу причастен!
Глава 11
Это же надо! Пока одни приглашенные цыгане плясали и гремели браслетами, другие, особо предприимчивые представители этой весёлой и вольной народности сподобились украсть… Нет, не коня, хотя было из чего выбрать: гости ведь прибыли в собственных экипажах, а там и лошади в дорогой сбруе, и кареты добротные. Но всё это — под присмотром кучеров да лакеев. Украли столовое серебро хозяйки усадьбы.
Мы с Тимохой единственные пришли пешком, поэтому охранять ему было нечего — кроме, разве что, моей чести и чужого имущества. И надо же, мой верный кучер как раз это имущество грудью и защитил.
Потом уже он рассказал мне как было дело. Посчастливилось этому пройдохе уговорить на блуд служанку мадам Хитрово. И только они приступили к делу, укрывшись в саду на другой стороне особняка, как на них в темноте свалился сначала мешок с посудой, а потом и молодой цыганёнок.
Тут-то Тимоха и отличился! Цыганёнок с испугу рванул к забору, а Тимоха, обнадеженный кажущейся щуплостью врага, и подбодренный призывами страстной служанки, решил догнать воришку. Но, к несчастью, цыган оказался не трусом и полез в драку, ловко поставив-таки фингал моему невезучему кучеру. И даже, может, и удалось бы сбежать шустрому цыганенку, но вовремя подоспел ещё один служка вдовы, садовник, — дядя немаленьких размеров. Вора он скрутил, мешок отнял и крик поднял — в общем, всё как положено. А Тимоха теперь — герой вечера, и поклонниц у него среди дворовых явно прибавилось.
Чёрт, иной раз человеком простого сословия быть выгоднее. Во всяком случае проще: ни тебе дуэли за слово, сказанное невзначай, ни церемоний лишних, ни простоты нравов в отношении секса между слугами. А тут — всё окольцами, да через реверансы приходится делать. Как вот, например, отказать Амалии?
А «моя» вдовушка уже попрощалась со всеми, в том числе и со мной, и ушла. Но недалеко, и сейчас, сидя в экипаже, ждет меня за поворотом, подальше от чужих взглядов. Чую, долго ждать не будет! Я этих баб знаю!
— Ах, я бы с удовольствием проводил вас, мадемуазель, да только слуга мой, увы, пострадал — глаз нехорошо выглядит. Придётся доктора искать, авось не ослепнет.
— Подумаешь, кучер какой-то, — фыркнула Амалия.
Согласен, конечно, в глубине души, но ведь признаваться в истинной причине отказа не могу. Поэтому продолжаю разыгрывать образ человеколюбца.
— Я был бы счастлив пригласить вас куда-нибудь на обед, — говорю я, попутно плотоядно рассматривая девицу.
— А куда же, куда? — оживляется рыжая, и
глазки её заблестели.
— Позвольте, пусть это будет для вас сюрпризом, — наклоняюсь ближе и почти шепчу в ухо.
Лох-Алёшка на моём месте начал бы мяться:
«Я ничего тут не знаю… а может, вы посоветуете, где бы нам посидеть?..» А потом бы, глядишь, и повели его в какую-нибудь дорогую ресторацию. Нет уж, место выберу я сам! Да хоть у вдовы спрошу — она-то знает, где кормят прилично и без грабежа. А то я этих тарелочниц знаю.
— А вы, я гляжу, не торопились, Алексей Алексеевич, — мягко, но укоризненно заметила Ирина Родионовна.
«Заждалась моя кобылка», — самодовольно подумал я, попутно разглядывая служанку, в карете с которой приехала Ирина Родионовна. А служанка хороша — кровь с молоком, русая коса в мою руку толщиной, и глаз блестит так… масляно. Я оглядел прелести девушки, которую, разумеется, мне не представили, и в мыслях мелькнула не самая приличная фантазия — а может, втроём…
Но, видно, не судьба. Ира, уловив мой заинтересованный взгляд на служанку, придралась к той по пустяку и наотмашь залепила ей пощёчину. Думаю, вдова Клик уже пожалела, что взяла с собой прислугу. Впрочем, без них сейчас никуда. Вот к примеру конюх у вдовы — мрачный коренастый и молчаливый мужчина — нужен? А как же! И не только как водитель экипажа, но и как охрана. Дурёха-служанка тоже нужна. Платье поправить, шнуровку на корсете подтянуть, уложить локон, как ему и надлежит быть — всё надо. Вот и таскают барыни слуг по балам да по собраниям.
Но шпинять — это, по мне, уже перебор.
«Несправедливость вопиющая», — негодует моё сознание человека из будущего. Короче, драл я вдову со всей пролетарской ненавистью!
Вдова обещала показать, что осталось от покойного мужа, и — не обманула. Спальня была просторная, с тяжёлыми портьерами и ароматом сладковатой пудры. И если вначале Ира пыталась доминировать и даже учить Лешеньку, воображая себя опытной любовницей, то потом, уже под утро, начала щемиться от моего энтузиазма, явно поражаясь прошаренности молодого провинциала. Короче, реноме Алексея Алексеевича я поддержал на высоте!
Попутно пили вино, беседовали. Ну, как беседовали… Болтала в основном Ира, перечисляя мне свои проблемы. Я, разумеется, не прерывал и только кивал с умным видом. Все страдания барыни казались мне смешными и надуманными… Первые морщинки на лице? Ах, какое горе! Скотина-лавочник подсунул вместо французских духов какую-то дрянь? Кошмар! А уж как она страдала, когда кокетка Мари отбила у неё какого-то ротмистра Бобчинского… Ну, это просто беспредел какой-то! Если ещё добавить слуг, которые «совсем от рук отбились», и овес, что безбожно подорожал с начала года, то получаем трагедию вселенского масштаба…
Подумать только — подорожание овса и упущенный Бобчинский в один год! Судьба, однако, жестока и беспощадна к вдове. Впрочем, мне на всё это плевать. Я что, лошадь что ли?
Между делом осмотрел я и жилище вдовы. Два этажа. Господские покои — наверху, внизу — гостиная, кухня и комнаты слуг. Спальня выглядит слишком помпезно: шёлка, позолота, пышные занавеси. Всё, как Ира любит — блестит, сверкает, и непременно по последней моде. На стене несколько картин, на одной из которых — она молодая с мужем. Покойный супруг её уже там имеет довольно болезненный вид. Зато богат был и не шибко ревнив.
Уснули мы под утро и проспали до обеда. За завтраком я поинтересовался у вдовы насчет приличных мест.
— Куда сходить, чтобы не очень дорого и вкусно?
— Ну, есть места… Но лучше туда, где дорого, Лешенька, — и мне украдкой суют сотку, свернутую в трубочку.
Гордо отказываюсь, повергая в недоумение вдову. Впрочем, прощаемся мы тепло, и меня отвозят в гостиницу. А вот этот знак внимания пришлось принять. Ведь ни «Яндекс-такси» под рукой нет, ни Тимохи моего, который подогнал бы карету… Искать пролётку, договариваться, потом ещё и дорогу объяснять… да ну нафиг. Да и собираться надо. Карету там свою проверить, Тимоху полечить… волшебными пинками, если он не исполнил моё приказание о её подготовке. Короче, дел много.
— Ох и дорогая ресторация это, — зевает Владимир, которого я, наверное, в Москву с собой зря взял.
Хотя тут от него польза, может, какая и будет, но плати теперь за его проживание и пропитание. В усадебке-то меня крепостные кормят, и Матрёна.
Молчу, а потом неожиданно рассказываю, что меня хотели, как жиголо какого, купить.
— По-мещански… ежели, скажем, запонки или часы, то принять подарок можно. Офицеры в моём полку не гнушались таким. А деньги… их тоже не возбраняется. Но обчество к этому презрительно относится, — степенно поясняет опытный фельдфебель.
Тимоха сверкает бланшем и разбитой губой — два подарочка в один день. Но доволен. И пока я собирался, рассказал, что вдова Хитрово разрешила ему в любой день столоваться с её слугами. Ещё он с гордостью сообщил, что спас хозяйского добра, ни много ни мало, на пять тысяч серебром! Врет, поди, пара тысяч уже лишку.