— Ой, кого ты лечишь? — фыркнул ара. — Лёшка может и рад был бы, но ты-то нормальный взрослый мужик. Не нанячился ещё в прошлой жизни? Давай все же сбегаю в Хитровку?
— Да не горит, потом… Чё там ещё у нас сегодня, вон в том горшочке?
— Там такое… пальчики оближешь! Армянское блюдо! Знаешь же, армянская кухня — самая лучшая в мире?
— Ты-то сейчас русский! Но вашу кухню я уважаю, — нелогично высказался я. — Тащи!
— Кчуч! — с придыханием выдал ара. — Это рыба, тушёная с овощами в горшочках. Сами горшки тоже «кчуч» называются. Жаль, болгарского перцу нигде не сыскал. Но зато тархун купил.
— Ну-у-у, какой кчуч без перца… — насмешливо протянул я, заглядывая в этот самый горшочек, что, впрочем, не помешало мне уничтожить его содержимое в один присест. Съел бы ещё, но Тимоха их всего три сделал, и надо Степе оставить.
Стук в калитку. Посылаю Тимоху — моего повара-конюха-прислугу — три в одном, так сказать. Оказалось, на телеге из магазина доставили постельное бельё, перину, какой-то столик, два подсвечника и ещё кучу всякой ненужной мелочи: салфетки, подушечки, резные штуковины, у которых, подозреваю, нет никакой функции, кроме как собирать пыль.
Потратился, видно, Стёпа под ноль. Ничего, если надо, я долгану парню немного на карманные расходы. А кормить его — мы прокормим.
Однако самого Стёпы не было. Всё это добро вручил какой-то хмурый приказчик из лавки. Тимоха, сокрушаясь о тяжкой доле крепостных и пыхтя как самовар, по одному волокёт вещи наверх.
Я же, воспользовавшись моментом безделья, открываю бутылочку рому. А напиток — хорош: ароматный, мягкий. Пожалуй, прикуплю ещё несколько бутылок.
— А вот и я! — раздался бодрый голос с улицы.
Выглядываю в окно. Бог ты мой… Ну и видок у парня!
Глава 22
Он же в стельку бухой! И когда успел нарезаться, и главное — с кем⁈ Вид у него, мягко говоря, непраздничный: кафтан измят и испачкан чем-то подозрительно липким, головной убор потерян, ещё и губа разбита!
Батюшки святы. Да он же алкаш! Какое там «жить вместе»? Тут бы месяц перетерпеть, который обещан был.
— Леша!!! — радостно замычал мой новый жилец, увидев меня, и добавил на каком-то неведомом наречии:
— Марты будур терма!
А может, это он по-русски пытался чего сказать?
В этот момент Тимоха, наблюдавший с крыльца всю сцену, выразительно покрутил пальцем у виска.
— Проводи его наверх, — распорядился я своему крепостному.
— Положил его на перину новую, а он даже сапоги не снял — уснул! — вернувшись, докладывает Тимоха возмущенно. — Чую, изгадит покупку. Хотел сам сапоги стянуть — дак пинается, зараза!
— Да черт с ним, сам пусть за собой ухаживает, — раздражаюсь на в общем-то житейские вещи я.
Утром Евстигней с задумчивым видом рассматривает в маленькое зеркальце, кое обнаружилось в его личных вещах, свою помятую физиономию. Осторожно пальцем трогает разбитую губу и, поморщившись, спрашивает:
— А кто меня бил вчера?..
— Не знаю, наверное, тот, с кем ты пил, — предполагаю я. — Или ты на меня подумал?
— Нет, что ты⁈ — в неподдельном ужасе восклицает он. — Ты человек в высшей степени благородный! Пример с тебя брать — и мне, и другим надобно!
— Но и приятели мои не могли… — продолжил он, всматриваясь в зеркало с таким тщанием, будто пытался опознать нападавшего по ссадине. — Гусары давешние, ну ты знакомился с ними… Люди культурные.
И, не дождавшись от меня других предположений, продолжил рассуждать вслух:
— Я купил все нужные вещи… Наказал их доставить. И у меня ещё рубль остался! Дай, думаю вина выпью… ведь за жильё не надо платить, доживу до жалования, дай бог!
— Бог, положим, даст. Да и я помогу ежели чего. Но ты сильно пьян был, разве можно так напиваться на рубль!
— Можно! — с убеждением ответил Степа. — А потом в кабак пришёл мой дальний родственник, поручик…
— И всё опошлил? — шучу я.
— Нет, мы посидели и пошли в другую ресторацию. — Степа задумчиво качнул головой. — Там ещё были гусары… но я уже ничего не помню. Эх, нельзя мне столько пить! Я, когда выпью, на любую дурь способен бываю.
— Дом-то, надеюсь, не подожжёшь? — опять шучу я.
— Нет, что ты! — всполошился Стёпа, искренне, почти обиженно. — Хотя, признаться, как-то… сарай у господ Мышкиных сжёг. Иль не сарай — амбар, может… А ещё — стог сена у помещика Дубицкого… Но то, ей-богу, по нужде! Зябко было, вот я и развёл костерок. Всего-то!
Беда. Отопления-то у меня на втором этаже нет, и летом, особенно ночью, бывает и холодно.
— Ладно, выздоравливай, — говорю. — Слуга мой уж с утра с базару квасу принёс, да пирожков… не знаю, с чем. Любишь пирожки-то? С ливером, скажем. Или с котятами?..
— Бэээ! — только и выдал Стёпа, пулей вылетев из комнаты.
Экий впечатлительный. А я что-то с утра разбалагурился… Так. Чем бы заняться? Наверное, пройдусь по аптекам — поищу нефть белую.
— Опять ноги бить будешь? — буркнул Тимоха, заметив, что я собираюсь на улицу.
— Да карета наша… громоздкая и неповоротливая, — вздохнул я. — Думаю, не взять ли пролётку попроще, для поездок по делам. Только вот что с каретой делать? Куда её теперь девать?
— Поспрошаю у слуг, — с готовностью отозвался ара, сразу оживившись. — Я с утра, кстати, с одной языком зацепился — видная девка, смышлёная. Только… гривенник бы, чтобы угостить её, так, для завязки. А дальше уж я всё выведаю, как местный народ в таких случаях поступает.
— На, вымогатель, — проворчал я, наскребая копейками искомую сумму по карманам.
Утренняя Москва приятна. Воздух свеж и не пахнет пылью, а разносчики разной снеди и продавцы мелочей ещё не заполонили улицы. Книжные лавки тоже закрыты — и, стало быть, толп пока нет. На Никольской, пока я шёл к Старо-Никольской аптеке, специально считал: пять книжных лавок! Да в моё время, в будущем, меньше будет — и книжек, и лавок, и читателей. Кстати, заметил, что в основном молодёжь по нашим книжным лавкам ходит.
Здание аптеки было двухэтажным со свежеоштукатуренным фасадом. Над входом висела вывеска с латинским названием, а сбоку — чаша с ползущей змеёй, символом врачевания.
«А ведь она тоже может так рано быть закрыта», — поздновато спохватился я, разглядывая кованую чашу вывески.
— Господин, мы закрыты, но если что-то срочное — обслужу, — слышу голос сбоку из небольшого садика.
Я обернулся и слегка оторопел… На меня смотрел Конрад Карлович Михельсон, он же предводитель уездного дворянства Воробьянинов, он же «отец русской демократии», он же… Киса.
Ну, один в один Анатолий Папанов, только в декорациях середины XIX века: в чепце, сером аптекарском переднике и аккуратно подстриженными усами.
Похоже, немец. Ведь обратился этот каналья ко мне на немецком! Словно мы тут все их лающий язык знать должны. Но проглатываю ненужное поучение и спрашиваю:
— Да у меня, понимаете ли, высыпание на неприличном месте. Хотелось бы средство какое прикупить… Слышал, у вас «нефть белая» имеется — с Кавказа вроде как привозят?..
Аптекарь смерил меня взглядом, в котором читалось: «Да вы что, сударь, прямо с дороги и про интимное?», но промолчал.
— У вас рецепт имеется? — осведомился он суховато. — Не советовал бы самолечением заниматься. А коли уж решились — берите средства проверенные, одобренные. Впрочем…
Тут он слегка оживился, явно собираясь покрасоваться своими познаниями передо мной.
— Но если хотите — продам. Оно и впрямь помогает. Только вы, сударь, неправильно изволили выразиться. Не «нефть», а — «нефтяная смола». О ней, между прочим, ещё Марко Поло упоминал, хотя, увы, трудов научных нет. Но, по словам купца, что товар сей из Нафталана привозит — местные жители употребляют это средство от всяческих хворей. Так что… — он развёл руками, — на свой страх и риск — извольте.
Нафталан! Ну конечно, слыхал я про него в будущем — и совсем не то, что мне надо. Нет там ни бензина, ни керосина в составе, зато много ароматических углеводородов, смол и прочего.
— Ах да, нефть… вспомнил! — хлопнул вдруг себя по лбу немец. — Я на рынке видел, у красильщиков. У меня её не бывает… Ежели боле ничего не надо, сударь, тогда позвольте… буду к открытию готовиться.
И добавил, крикнув мне уже в спину:
— Вам надобно на Сретенку. Там видел. Где — уж точно и не вспомню.
Иду назад. Где эта улица, которая ещё не стала рынком, я знаю — проезжал пару раз. Отсюда, прикидываю, километра полтора пёхом. Но чем нанимать извозчика, лучше прогуляюсь. Да и путь простой: сперва до Лубянской площади, потом свернуть на Мясницкую, там уже рукой подать до Сретенки… Смотри-ка — уже неплохо разбираюсь в местной географии!
И ведь нашёл я, что искал! Правда, не у красильщиков, как предлагал аптекарь, а в кузнечной мастерской. Для чего она им? Для промывки? Смазки? Хрен знает. Но продали ведро за два рубля.
Тимоха говорил, видел дешевле, но не буду же я с целью экономии, скажем, какого-нибудь рубля, полдня на поиски убивать? Хотя, конечно, дороговато. Для сравнения: ведро подсолнечного масла нынче полтора-два рубля стоит, хороший спирт — до четырёх. А работяга, вроде вчерашнего плотника, весь день вкалывать будет за двадцать, ну тридцать копеек максимум.
— Всё-таки не выкинул ты свою идею… — кислым голосом умирающего произнёс болеющий с похмелья Степа, после того как сунул нос в деревянную бадью с редким продуктом. Я литров двенадцать притаранил!
— Она нас озолотит! — фыркнул я, хотя внутри особой уверенности не было.
Да, нефть есть, но керосин как из неё сделать? Была слабая надежда, что белая нефть — она ж и есть керосин… Но увы: белой нефти нигде нет. Ни в аптеках, ни у красильщиков, ни в кузне. Ладно, буду пытать языка.
— Перегнать? Идея интересная, не новая, разумеется. Вот если сделать разделение фракций… — нудил себе под нос Степа, разглядывая мой корявый рисунок самогонного аппарата.
— Железный котёл, герметично закрытый медной крышкой… Так… — бормочет Стёпа — Через крышку идёт трубка-змеевик — тоже разумно. Кстати, куб лучше вмазать в кирпичную печь: снизу огонь — дрова аль уголь — и идёт нагрев. Змеевик пропустить сквозь бочку с холодной водой, для охлаждения и конденсации паров, а конец трубки — в приёмный сосуд… Всё верно. Примерно так делают, когда спирт гонят. Или скипидар. Ну, там размеры и материалы иные, конечно.