Не желая спугнуть потенциальную служанку (хотя, почему «потенциальную» — ударили же по рукам?), перехожу на нейтральную тему:
— А что в корзине у тебя?
— Рыбник, — оживилась она. — Мама делала, ещё горячий.
— Может, тогда чайку попьём? — предложил я и сам обрадовался этой идее. Похмелье, наконец, отступило и проснулся вполне здоровый аппетит.
— С радостью. Но… Барин, у меня к тебе разговор есть, — девушка вдруг стала серьёзной. — Вчера в трактире, пока ты бегал по нужде, твои гости тебя обсуждали.
— Мишка и Геннадий? — понимающе кивнул я. — Ну и чего там говорили?
Глава 28
— Сказывали, будто бы торговлей заняться надумал… А это, мол, не дворянское дело. Ещё хотели, чтоб ты весь счёт оплатил. Только тот, что корнет, Михаил, вроде как за себя сам решил заплатить. А в целом… ну, не больно ты им приглянулся. Дескать, не служил, пороху не нюхал.
— Ну конечно: не служил — не мужик, — пробормотал я, впитывая в себя информацию.
Да и хрен с ними. Я к ним в родню набиваться не планировал.
— А ещё, — продолжила Лизавета, — господа хотели тебя с какой-то Зи-Зи познакомить. Певичкой вроде бы. Мол, коль при деньгах, то она быстро в оборот возьмёт. «Пущай тратит!» — так один из них и сказал.
— Прелестно, — хмыкнул я. — Всё?
— Не всё, — покачала она головой. — Про свадьбу ещё шептались. Мол, скоро женитесь…
— Чаво⁈ — вырвалось у меня. Даже не «что», а именно простецкое «чаво», как у какого-нибудь лавочника с Охотного Ряда.
— Ой, Алексей Алексеевич, не знаю я… сама толком не поняла. Только уж больно уверенно говорили, что руки чьей-то просить будете. И что не откажут вам. Поручик при этом ухмылялся так… не по-доброму, — Лизавета поёжилась, будто вспомнила нечто неприятное.
— Не откажут… руки просить… — повторил я растерянно. — Ладно, спасибо, что сказала. И за рыбник — спасибо. Вкусный был.
— То не мне, а маменьке благодарствуйте, — оживилась Лиза. — Она у меня мастерица, руки золотые! Возьмёте её поваром — не пожалеете.
— У меня уже есть один поварёнок, — кивнул я в сторону кухни, откуда доносился грохот: Тимоха, судя по звуку, уронил очередное ведро. — Правда, с причудами он… но ничего, справляется.
— Так маменьке ведь много не надобно… — тихо, но с упрямой настойчивостью продолжила девушка. — Пяти рублей было бы вполне доста…
— Иди, Лизавета, — мягко прервал я. — Я подумаю. Всё равно кухарка мне ближайший месяц ни к чему. Уеду я с Тимохой в Кострому — урожай собирать пора…
— Так мы с маменькой тут одни будем? Ой, что-то мне боязно… А ну как кто обидит? Я, признаться, думала…
— Да кто ж вас обидит? Тут улица людная, стража днём стоит, да и ночных сторожей хватает. Чай, не в захолустье живём и не на Хитровке какой.
— Хитровка, знаете ли, ныне район добропорядочный! Ну да ладно, подумаю ещё… — бросила напоследок Лиза и ушла, взмахнув подолом, отчего моему взору предстали изящные щиколотки в зеленых башмачках.
Организм молодого повесы мгновенно отреагировал на такой «разврат». Еле успокоился… но всё равно ночью снились неприличные сны.
А насчет урожая я не шутил: он и вправду требовал внимания. Если я правильно запомнил слова старосты, то мою озимую рожь будут убирать уже через неделю. Пшеницы же у меня немного, и та, видать, только к сентябрю подойдёт.
Чёрт бы побрал этот старый стиль! Всё время путаюсь: то ли прибавлять двенадцать дней, то ли отнимать? Кажется, всё ж прибавлять. Помню ещё из советского детства: революция называлась «октябрьской», а отмечали мы её седьмого ноября. Вот и считай…
В воскресенье, пятнадцатого, решаем с утра отправиться на службу в церковь. Это Стёпа настоял. Он искренне удивлялся, как это мы, дескать, православные люди, а в выходной сидим дома, словно антихристы какие безбожные. Причём идём не в ближайшую церковь Николы Гостунского (в душе не чаю, кто он такой), а в придомовую дворянскую.
— Там прихожанок много, да и церковь хоть и мала, но богата, — шепнул он мне. — Хорошо бы, конечно, в Английский клуб на Тверской попасть… но туда, брат, только членов пускают. А мы пока — не члены.
Тимоха уже было открыл рот — видно, юморок какой припас, — но я ему из-за спины показал кулак. Не по чину крепостному с дворянами шутки шутить.
Мы с Евстигнеем — при полном параде: я во фраке и шляпе, он — с цилиндром на голове. Вещь, как по мне, неудобная, но модная по нынешним временам. Идём по Никольской улице, вымощенной булыжником. Рядом с нами неспешно тянется утренняя толпа: купцы, ремесленники, студенты академии, редкие офицеры.
Позади плетётся мой слуга, одетый хоть и в кафтан попроще, но чистый, по случаю праздника. В одной руке у него — полированная трость, в другой — походная сумка, куда заботливо уложены молитвенник, носовой платок, перчатки и прочая нужная мелочёвка. Удобно, скажу я вам, когда есть кому это всё всучить: и руки свободны, и по сторонам глазеть можно. Нет, всё-таки барину без крепостных — как без рук.
Слева и справа — лавки да дома Китай-города: витрины с сукном всех мастей, медные самовары, поблескивающие на солнце, над входами — вывески типографий да книжных лавок. Возле Печатного двора городовой — паренёк безусый, но уже с саблей и значком, — почтительно козыряет. Не нам одним, конечно, но приятно. В воздухе дурманящий запах свежей сдобы от булочной и чуть заметный дух ладана, тянущийся из ближайшей монастырской церкви. Но нам — не туда.
Вот и конечный пункт нашего пути — усадьба Салтыковых. Привратник на входе услужливо кланяется. Степу, которого тут, видимо, знают, приглашают пройти. Я — с ним, Тимоха — со мной. За воротами — чисто выметенный двор, по которому уже спешат на богослужение другие гости: кто в парадных мундирах, кто в щегольских фраках по последней моде.
Сама церковь, что стоит в глубине усадьбы, невелика, но ухожена и выглядит будто игрушечная. Вся она словно дышит благочестием, а изнутри тянет сладковатыми благовониями. В остальном — церковь как церковь: купол, изящная барочная отделка, киоты с ликами святых, свечи в канделябрах. Золото тут, лоск там… Всё чинно, богато, как и положено.
Богослужение проходит на втором этаже. Лестница туда широкая, устланная ковровой дорожкой, по краям — свечи в бронзовых канделябрах. Слышится пение певчего хора. Становимся с краю у киота, и я с интересом рассматриваю алтарь с ажурной золочёной резьбой и росписи на стенах — скорее всего, евангельские сюжеты, хотя ручаться не могу.
Мимо нас чинно проходит важный с виду молодой господин. Лицо представительное, осанка безупречная. Стёпе он ласково кивнул, меня же просто окинул взглядом. Торопится на службу, которая уже началась.
— Пётр Дмитриевич, — шепчет мне Стёпа, — сын Дмитрия Николаевича. Тоже гусар. Зимой женился на внучке самого губернатора Москвы. Говорят, три тысячи душ в приданое дед дал!
Я едва не присвистнул: неплохое такое приданое! Но обсуждать это под взглядами окружающих как-то неловко, поэтому замолкаем и принимаемся разглядывать дам. Собственно, за этим мы с Евстигнеем сюда и пришли, чего уж скрывать.
Невдалеке стоят две девицы, примерно нашего возраста. Правда, их сопровождает строгая мадам, но нам-то что? Пихаю Стёпу локтем и глазами указываю в нужную сторону.
— Аделаида и София Реймон-Моден, — прошептал мой осведомлённый спутник. — Аделаида — супруга генерала Пашкова, а София, пока что, свободна…
Жаль, глянулась мне как раз Аделаида, но не ставить же рога генералу! Опасненько, хотя… не опаснее, чем кому другому.
'Тьфу, святотатство какое — на службе о похабщине думать, — прорвалась мысль Алексей Алексеевича. Впрочем, более прожженный Герман тоже смутился.
После службы меня представили и барышням, и Петру Дмитриевичу. Но никого из них моя скромная персона, признаться, не заинтересовала. Тимоха так вообще пропустил всё веселье, но огорченным не выглядел, даже наоборот. Скоммуниздил чего? Зная его, всё может быть. Надо будет проверить. Не хватало мне ещё скандала при таких знакомствах.
Сегодня ещё одно важное дело предстоит — сватовство. Я, конечно, формально согласия не давал, но был уже близок. Теперь же что-то сомнения гложут. Что же случилось, коли барышню вдруг готовы выдать за первого встречного? Уж не беременна ли девочка? Ох, нутром чую — не к добру поспешность эта…
— Скажи-ка, друг мой ситный, не являлась ли к нам снова та самая француженка, что как-то была у нас в доме?
— Та прелестная гувернантка? Жозефина! — мечтательно протянул Стёпа, закатив глаза. — Приходила, когда ты у Мишина гостевал. Сказывала, что нынче-де ты руки мадемуазели Амалии просить станешь.
— Ты и про Амалию знаешь? — удивился я. — А чего ж молчал, что Жозефина была?
— Так она просила не говорить. Мол, ты человек слова и, коли надо, сам вспомнишь. А с Амалией я не знаком. Только с твоих слов — сам же давеча говорил о ней. Но гувернантка считает, что твоё дело безнадёжное. Им другой зять надобен — с положением и капиталом. А ты, дескать, бедноват, да и родословной не блещешь. Я и сам тебе хотел об этом намекнуть, да постеснялся…
— А твои друзья — Миша и Гена… они уже были у нас в гостях, когда француженка приходила?
— Да, были. А почему ты спрашиваешь? Геннадий, кстати, знаком с дамой твоего сердца. Я не допытывался, где и как они познакомились… не моё это дело.
— Да понимаешь ли, передумал я свататься… Хотел… Видишь, фрак надел, думал у тебя цилиндр одолжить. Но сейчас вот амур ударил меня стрелой, — театрально вздохнул я.
— Да? И кто она? — наивный Евстигней завертел головой, выискивая объект моей страсти.
— София. Как увидел, так и понял — это моё! — вынужден врать я, так как больше ни с кем тут и не познакомился, да и вообще молодок немного, и внезапно влюбиться попросту не в кого.
— София, она же… — начал было Стёпа и осёкся на полуслове.
— Что? Что? Неужто есть поклонник? — сделал взволнованный вид я.
Степа замялся, да и понятно почему. София была страшна как атомная война. Даже хуже. Отвислый подбородок, мутноватый взгляд, в лице — какое-то явное вырождение. Скорее всего от папы-француза досталось. У них, в европах этих, кровосмешение делом обыденным считается — вот и результат.