— Да-да! В самый раз, я полагаю. Весьма подходящие строчки, — живо подхватил и граф Апраксин. — Алексей, друг мой, окажите любезность, зачтите нам ещё раз.
Делать нечего. Внутренне вздохнув (всё же совесть где-то глубоко во мне подавала признаки жизни), начинаю читать вслух — украденное, прости Господи, у Пушкина стихотворение. Проверил заранее — не писал он ещё ничего подобного. Ну а теперь уж и не напишет… ибо некий молодой и, по общему мнению, подающий надежды поэт, уже обнародовал сии строки, причём не где-нибудь, а в почтенном обществе любителей русской словесности. Вот прямо сейчас:
Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.
— А? Каково⁈ — сияет Апраксин, словно сам эти любовные вирши сочинил.
Хороший, видать, человек, хоть и до баб лютый, и крепостных, говорят, тиранит. Но по нынешним временам — не самый худший экземпляр человечества.
— Ежели вы согласны, мы сегодня же напечатаем это стихотворение в свежем номере, с посвящением вашей прелестной даме, — предложил Пётр Иванович Шаликов, главный редактор «Московских ведомостей».
И это стало последней каплей.
— Беру! Деньги отдам завтра же, как зачту их моей Пелагеюшке!
Еду домой довольный. И вовсе не тем, что ловко своровал чужое творение и не новым перспективным знакомством, а куда более важным событием — я поступил в университет!
Я-то предполагал, что надо будет готовиться экзамены сдавать, зубрить, ночей не спать. А оказалось, всё куда проще. Те, у кого в аттестате зрелости после гимназии стояла заветная отметка «годен к университету», принимались без всяких экзаменов! И у меня, оказывается, она имелась.
Итак, я — студент факультета «Нравственности и политики». А если учесть, что с самим деканом факультета, Михаилом Трофимовичем Каченовским, мы «вась-вась», плюс знания из будущего при мне, вперемешку с опытом Алёшки, то от учёбы я подвоха не жду.
Более того, меня пообещали порекомендовать Ивану Ивановичу Давыдову — декану кафедры «Политической экономии и статистики», где я и собираюсь учиться. Помимо того, здесь есть кафедры истории: Российской и всеобщей, а также аж три философских: нравственной (этика и право), классической и просто философии. Вот так вот нынче всё тут устроено.
— Так что, прямо сейчас едешь? Да ну, останься! Вещи отвезёшь — и отметим новоселье как положено! — уговариваю я Стёпу, к которому уже успел привыкнуть.
На лице у того явственно читается: «Опять пить…» — но вслух он не возражает. Соглашается. Правда, только после переезда. Так что, презентую ему с барского плеча Тимоху с каретой, а сам иду общаться с новыми своими жиличками.
— Много для нас простору тут, — сразу критикует дом Аксинья. — А так… приложить бы женскую руку — и порядок будет!
— Гм… Ну пусть, Лизавета, и прикладывает. Посмотрим что у неё получится, — я подчеркнуто игнорирую намеки женщины о том, что хорошо бы и её, старую, взять на оклад.
Вечером дамы откланялись, а мы с Евстигнеем сели отмечать новоселье. Между делом напомнил приятелю и про керосин. Теперь-то у Стёпы будет доступ к университетским лабораториям — можно пробовать.
А на следующий день слава настигла меня.
— Ты гений! — торжествовал Черепанов. — Она прочла стих, свернула газету в несколько раз… Я уж думал, по лицу меня этой газетой хлестнёт! А она — нет: убрала листок в лиф платья и вдруг залилась слезами. Потом сказала: «Я буду вам женой!»
Сидим, пьём чай, ибо хватит бухать! В том самом ресторане где повар — француз. В «Яре», короче. Полное название поначалу гласило: «Ресторация с обеденным и ужинным столом Транкиль Ярд», однако москвичи быстро сократили имя до «Яр» и уже по другому не зовут. Меня, кстати, тут запомнили: распорядитель поклонился и приветствовал на этот раз по имени-отчеству. Может, слишком много ему в прошлый раз на чай дал?
Валерий Алексеевич расспрашивает о моём костромском имении, зовёт к себе в гости. Хочешь не хочешь, а пришлось ответить тем же — пригласить и его в свою деревеньку. Потом Черепанов заявил, что я просто обязан быть на его свадьбе, как почетный гость. Возражений, что я в это время буду учиться, он решительно не принял. А свадьбу, оказывается, решили закатить в Москве сразу после коронации. Разумеется, соглашаюсь. А как иначе?
— Вот, за труды! — подвигает ко мне деньги счастливый молодожен. — И не вздумай отказаться!
Передо мной пухлая стопка серо-голубых ассигнаций, да сверху ещё довесок — золотой перстень с красным камнем. Рубин, не иначе. С удивлением гляжу на это богатство: тут рублей пятьсот, не меньше! За стишок⁈
— Рад за вас. А ежели барышня передумает?
— То уж моя забота, чтоб ей настроение до свадьбы не испортить. Но как мужчина мужчине скажу: после стихов у меня была ещё возможность показать себя с лучшей стороны… и я ей воспользовался!
Отдалась она ему, что ли? Благоразумно не переспрашиваю и прощаюсь.
Сегодня у меня трудный день. Степа — выехал, женщины-жилички — заехали и уже наводят порядок, а Тимоха готовит карету и коней к дороге. Маршрут наш проработан, и ожидается чуть короче, чем тот, по которому мы сюда добирались: Москва — Ярославская дорога — Владимирский тракт (частично) — Ростов — Кострома. День сэкономим только на этом, ну и наберём готовой еды на неделю, чтобы не кашеварить в пути. Можно, конечно, и в дорожных трактирах питаться, но своё — надёжнее. Окорок, сыры, колбасы разные, в том числе, и копченая. А она дорогая — по рублю за фунт идёт!
А я опять еду в ресторан — хочу потолковать со своим бывшим наставником по военному делу, Владимиром. Вернее, это не ресторан, а трактир, но на редкость приличный. Называется «Саратов». Много про него хорошего слышал, в том числе в имении у Мишина от других дворян, которые все как один хвалили достоинства этого заведения. Принадлежит трактир купцу Дубровину, и сейчас посидеть там не зазорно даже для высшей знати. Я и сам в университете слышал, что помещики, привозившие отпрысков на учебу в московские учебные заведения, почитали делом чести сводить своё семейство отобедать именно «в Саратове у Дубровина».
Мне же показалось тут простовато… Но вижу, уже готовится к выступлению цыганский хор. А это нынче верный знак качества! Да и публика — сплошь купцы да дворяне. Ни тебе пьяной черни, ни подозрительных рож.
Вот в этом заведение нынче и служит швейцаром Владимир. Нахожу его и излагаю свою просьбу.
— Поживи у меня месячишко. Там две бабы, новые служанки мои, и доверия к ним совсем нет. Одна вообще в «Троицком» работала, гостей развлекала разговорами. Кто знает какие у неё знакомства?
— Верно говоришь, — кивнул Владимир. — За домом пригляд нужен! Да и мне удобнее будет: от твоего дома до «Саратова» всего четверть версты, а от моей комнатушки — все полторы. А ночью, сам знаешь, чем ближе дорога — тем целее здоровье. Так что, поживу у тебя! Я, правда, днём всё больше занят, ибо вечерние часы надо ещё заслужить — там ведь весь доход. Но что мне нравится здесь, так то, что хозяева деньгу не отбирают. Сколько дали — столько и твоё! В Москве такого нигде больше не найти.
— Так это ж здорово! — довольно произнёс я и полез в карман за пистолетом — тем самым, что подарил мне Мишин.
Хотел похвастаться бывшему военному новой игрушкой. Мы с Тимохой уже испытали её: он два раза пальнул, я — один. Осталось семнадцать патронов, а в лавках таких днём с огнём не сыщешь. Не в Штаты же за ними ехать! Правда, я недавно прикупил ещё казачий пистолет — тяжёлый, длинный и какой-то несуразный, несмотря на то, что это новейшая укороченная модель. Стрелять из него пока не решился.
Владимир, покрутив в руках американское произведение оружейного искусства, подбросил его на ладони, взял патрон и хмыкнул.
— Капсюльная система, — хвастаюсь я. — Заряжаешь бумажный патрон, порох не нужен. Капсюль приложил к курку, взвёл — и готово.
— Удобно, спору нет. Но вот убить из такого… — ветеран покачал головой. — Да ни в жисть!
И, помолчав, добавил:
— А за патроны я разузнаю. Не здесь, так в столице. Есть у меня знакомцы…
Довольный еду домой, и меня встречает, как говорится, товар лицом: моя комната и комната Тимохи, где временно будет жить Володя, вылизаны «от и до». Уверен, и на втором этаже всё так же блестит. Но главное — Аксинья, а кухарила именно она, постаралась на славу: на столе — молочный поросёнок с кашей!
Я, конечно, перекусил в трактире (дураком надо быть, чтоб не отведать тамошней стерляжьей ухи, свежайшей, по словам Володи, который в курсе местной кухни), но и от поросёнка отказаться не смог. С собой завтра возьмём в дорогу что останется. Хотя поросенок небольшой, кило на семь всего вытянул.
Замучаешся эти фунты в уме переводить в килограммы.
— Семнадцать фунтов с половиной, — услужливо подсказал мой второй повар — Тимоха.
— Ниче так, чистоплотная тетка. Я следил, когда она готовила. Ешь, не бойся, — доложил он мне, пока Лизавета сервировала стол у меня в большой комнате.
— Вам бы разделить комнату: занавеску повесить или ширмочку поставить, чтобы кровать не бросалась в глаза. Так теперь принято в приличных домах, — заметила она между делом.
Хвастаюсь Тимохе полученным гонораром и перстнем.
— Рубликов двадцать, а то и сорок стоит такой. Видел в продаже. Камушек, правда, небольшой, и не рубин, похоже, а шпинель, — выдал Тимоха.
— Чего? — переспрашиваю я, ибо впервые слово такое слышу.
— Забей! Камень тоже добрый, красивый.
— Нет уж, поясни! — требую я.
— Ну, если по-простому: рубин — это корунд. Красные — рубины, все остальные — сапфиры. А шпинель иной раз с ним путают. Вон, в коронах Российской и Британской империй шпинели за рубины выдавались. Историческая оказия! Я в журнале статью читал, — важно разъяснил знаток.