Приятное лицо и алые уста
Всю кровь во ямщике к веселью возбуждали
И к ней вскарабкаться на ложе принуждали[167].
А дальше муж примечает странные движения жены и полагает, что это все проделки домового. Услышав, что откупщик хочет позвать ворожею, Елисей уходит из комнаты и снова ищет погреб — выпить-то по-прежнему хочется. Но вот погреб найден. Сколько вина! Какая радость! И бочки, и бутылки стремительно опустошаются. Вакх и свита трудятся вместе с Елисеем и, учинив в погребе разгром, направляются опустошать погреба у других откупщиков. В конце концов так поступать негоже. Зевс Елисея судит и — о свирепый рок! — бедолагу после кулачного боя отдают в солдаты.
Пересказывать такую поэму, какова «Елисей, или Раздраженный Вакх», — занятие неблагодарное. Ведь здесь важны сама манера повествования, сатирические зарисовки, шутки, забавные пародии, Впрочем, кто же мешает поэму Майкова почитать?
Пушкин поэму Майкова прочитал и вполне оценил ее веселость и остроумие. Он писал А. А. Бестужеву 13 июня 1823 года:
«Елисей истинно смешон. Ничего не знаю забавнее обращения поэта к порткам:
Я мню и о тебе, исподняя одежда,
Что и тебе спастись худа была надежда!
А любовница Елисея, которая сожигает его штаны в печи,
Когда для пирогов она у ней топилась:
И тем подобною Дидоне учинилась
А разговор Зевса с Меркурием, а герой, который упал в песок
И весь седалища в нем образ напечатал.
И сказывали те, что ходят в тот кабак,
Что виден и поднесь в песке сей самый знак, —
все это уморительно. Тебе, кажется, более нравится благовещение (имеется в виду поэма Пушкина „Гаврилиада“. — Н. М.), однако ж „Елисей“ смешнее, следственно, полезнее для здоровья» (X, 51).
«Старая записная книжка» П. А. Вяземского сохранила шараду, автором которой, возможно, был он сам. Разгадка шарады — «Май-ков». В целом же предложенные к разгадке стихи представляют характер дарования поэта XVIII века, незаслуженно забытого в веке XIX, и напоминают о его некогда знаменитой поэме «Елисей, или Раздраженный Вакх»:
Известно, климат наш больших похвал не стоит.
Здесь слогу первому второй он часто строит.
А целое мое — поэт и весельчак.
Теперь забвение в гробу его покоит,
Но в старину и он был славен кое-как.
Он нас в Кулачный бой заводит и в кабак,
И боек стих его и много в нем размаху,
Живописует нам он красную рубаху
И православный наш кулак[168].
Вряд ли можно сомневаться в том, что литературный предшественник Елисея — бузник Баркова, который в самом начале его оды представлен сразу же как хмельная рожа, забияка, рвач, борец, боец, пивака. Своего «тычков, пинков героя» Барков «узрел» «между кулашного боя». Герой Майкова Елисей, которому дается близкая к барковскому тексту характеристика, впервые появляется перед читателями в кабаке, где драки на кулаках нередки. Для Майкова, безусловно, это важно: Елисей сразу же «вписан» в точную топографию Петербурга, в известный питейный дом, в натуралистическое описание его завсегдатаев с привычными для них последствиями от кабацких разборок:
Против Семеновских слобод последней роты
Стоял воздвигнут дом с широкими вороты,
До коего с тычка не близкая езда,
То был питейный дом названием Звезда…
<…>
Там много зрелося расквашенных носов,
Один был в синяках, другой без волосов,
А третий оттирал свои замерзлы губы,
Четвертый исчислял, не все ль пропали зубы,
От поражения сторонних кулаков.
Там множество сошлось различных дураков;
Меж прочими вошел в кабак детина взрачный,
Картежник, пьяница, буян, боец кулачный,
И словом был краса тогда Ямской он всей,
Художеством ямщик, названьем Елисей…[169]
Майков, в отличие от Баркова, в своем сочинении пародирует не оду, а героическую эпопею. Поэтому у него не один, а много сюжетов: свой сюжет у Вакха, свои сюжеты у Елисея и даже свой приключенческий сюжет у жены Елисея. Потому у Майкова больше возможностей рассказать о своем герое. У Елисея, в отличие от бузника, есть предыстория, есть биография. Елисей сам рассказывает о себе начальнице Калинкинова дома — о матери, которую он потерял (умерла она то есть), о брате, который в драке потерял ухо (ухо отгрыз противник), о жене, с которой пришлось расстаться. С энтузиазмом сообщает Елисей о своем пятилетнем трудовом стаже, о любимой профессии ямщика:
Пять лет, как я сию уж должность отправляю,
Пять лет, как я кнутом лошадок погоняю;
Езжал на резвых я, езжал на усталых,
Езжал на смирных я, езжал на удалых:
И словом для меня саврасая, гнедая,
Булана, рыжая, игреня, вороная,
На всех сих для меня равнёхонька езда,
Лишь был бы только кнут, была бы лишь узда![170]
Елисей рассказывает начальнице и о кровавом сражении зимогорцев с валдайцами из-за сенокоса (сам-то он, хоть и живет в Петербурге, в ямской слободе, родом из Зимогорья). И этот рассказ, пародирующий Троянскую войну греков с ахейцами, изобилует кровавыми подробностями. Ну а кулачный бой, в котором Елисей принимает деятельное участие (правда, под шапкой-невидимкой), повествователь живописует с эпическим размахом. И здесь, в описании кулачного боя, Майков выступает достойным продолжателем Баркова:
…И с пыли облака густые в верх виются,
Удары громкие по ротам раздаются,
Лиется из носов кровавая река,
Побои чувствуют и спины, и бока,
И от ударов сих исходят равны звоны;
Разносятся везде пощечин миллионы.
Один соперника там резнул под живот,
И после сам лежит повержен яко скот;
Другой сперва пошел на чистую размашку,
Нацелил прямо в нос; но сделавши промашку,
Отверз свободный путь другого кулакам,
А тут как на торгу гуляет по щекам.
Иной тут под глаза очки другому ставит,
Иной соперника схватя за горло давит,
А он пошел в кабак, и выпив там винца,
Со прежней бодростью на битву устремился,
И лучше прежнего сквозь стену проломился[171].
Всё это, конечно, очень хорошо, и мастерства у Майкова не отнимешь. Но, повторим, все-таки Барков и его герой бузник были первыми.
Еще один «продолжатель» барковского бузника — Буянов, которого в романе «Евгений Онегин» Пушкин отрекомендовал так:
Мой брат двоюродный Буянов,
В пуху, в картузе с козырьком
(Как вам, конечно, он знаком)… (V, 96).
Буянов — двоюродный брат Пушкина, потому что его отцом был Василий Львович Пушкин, родной дядя автора романа в стихах. В. Л. Пушкин — известный в начале XIX века стихотворец, творения которого современники ценили за чистоту слога и тонкий вкус, первый наставник Александра Пушкина в поэзии (не случайно племянник называл дядюшку «дядей на Парнасе», своим «Парнасским отцом»). Буянов, герой поэмы В. Л. Пушкина «Опасный сосед», был всем хорошо знаком, потому что поэма, как и ода Баркова, хотя и не была напечатана, распространялась во множестве списков: ее читали, переписывали, выучивали наизусть, цитировали в разговорах и письмах; она, как тогда говорили, «получила народность». Более того, поэма В. Л. Пушкина была настоящей литературной сенсацией 1811 года: Василию Львовичу удалось в забавный сюжет своего произведения остроумно включить выпады в адрес противников Карамзина и писателей его школы (творец «Опасного соседа» был убежденным карамзинистом)[172].
Каков сюжет «Опасного соседа»? Итак: рассказчик с соседом Буяновым отправился в веселый дом к блудницам на окраину Москвы, но там ожидаемого грехопадения не произошло, хотя «свет в черепке погас и близок был сундук»: неожиданно началась драка между Буяновым (у него недаром говорящая фамилия) и другими гостями заведения — купцом и дьячком из-за красотки Варюшки, на шум драки явился «брюхастый офицер, спокойствия рачитель», и рассказчик, незадачливый искатель приключений, убежал из притона, бросив в светлице часы и кошелек. Казалось бы, чего проще? Но ведь как написано! Как забавна жанровая сценка, где дьячок и купец играют в горку — простонародную карточную игру, где пунш, пиво и табак стоят на столе. А как хороши портретные зарисовки Варюшки, сводни Панкратьевны «с широкой задницей, с угрями на челе», «провонявшей чесноком и водкой», безносой кухарки в душегрейке, кривого лакея. Не случайно поэму В. Л. Пушкина современники сравнивали с работами прославленного английского художника XVIII века Уильяма Хогарта, известного точностью и выразительностью сатирического бытописания. А как остроумно Василий Львович играет с античными образами: Варюшку он называет Аспазией, женой Перикла, которая принимала у себя философов, художников и поэтов; косматые псы, сожравшие шинель убегающего рассказчика, — это Церберы, охраняющие выход из преисподней. А пародирование первого псалма Давида в завершении поэмы? А игра с высоким стилем, которым описывается низкий предмет? Нет, чтобы вполне оценить поэму В. Л. Пушкина, ее, конечно, надо читать.
Буянов — достойный преемник бузника Баркова и Елисея Майкова. Он любит быструю езду, он прожил свое имение «в восемь лет / С цыганками, с б…ми, в трактирах с плясунами». А главное, драка — его стихия. И драка не на шпагах, а на кулаках. О готовности пустить их в ход он заявляет на пороге веселого дома: