.
Как тут устоять? И вот уже
Пустился дым густой из пламенных ноздрей
По улице как вихрь несущихся коней[184].
Рысакам Буянова (вполне возможно — орловским рысакам) дивится народ на московских улицах, по которым они стремительно мчатся — «Кузнецкий мост и вал, Арбат и Поварская…» И цыганским пением Буянов, как и А. Г. Орлов, видимо, был очень увлечен — ведь имение-то свое опасный сосед прожил «с цыганками, с б…ми, в трактирах с плясунами».
Былого нельзя воротить, и печалиться не о чем.
У каждой эпохи свои подрастают леса…
21 мая 1828 года у Александра Ефимовича Измайлова сломалась карета. Стихотворец не терял времени даром, и пока карету чинили, написал басню. В 1839 году басня «Кулачные бойцы» была напечатана в книге «Басни и сказки Александра Измайлова». Начиналась она так:
В Москве фабричный был Семен, силач, боец:
Зараз из печи изразец
Своею вышибал железной пятернею;
Когда же, на бою, являлся пред стеною,
Все опрокидывал и гнал перед собою.
Страх, ужас перед ним.
А клики радости и похвала за ним.
По окончании сраженья
Героя нашего ведут все с торжеством
В питейный дом
Для угощенья[185].
В самом деле, был такой кулачный боец Семен по прозвищу Трещала. И он в самом деле однажды выбил кулаком печной изразец. Это случилось во время драки в трактире, и драка закончилась для Семена Трещалы трагически. Д. А. Ровинский, выдающийся собиратель и исследователь русских народных картинок и гравюр, со слов некоего московского сторожила рассказывал об этом так:
«…Раз играл Трещала с чиновником Ботиным на билиарде в трактире, да и поссорились; развернулся Трещала его ударить, да тот увернулся, — Трещала и попал кулаком в печь, да так целый изразец из печи вон и вышиб. Тут ударил Трещалу Ботин, да угодил прямо в висок и убил его сразу…»[186]
В басне Измайлова все завершилось тоже печально, но не трагично. Семен, победитель в кулачном бою, напился пьян и, «утомясь от славы», уснул на берегу канавы. Два будочника, его враги, связали руки пьяному спящему Семену, разбудили его и избили. Басня завершается гуманистическим поучением:
Не велено лежачих бить.
Бессильному грешно уж мстить;
И как же с теми драться,
Кто средств лишен обороняться?[187]
И еще одну басню о кулачном бойце написал Измайлов и напечатал ее там же, в сборнике 1839 года, под названием «Гордей с фонарем» (хотя сочинил ее баснописец в 1824 году). Кулачный боец, «мужик не так-то взрачный», который «биться не умел» и силы не имел, идет с бою «с фонарем под глазом». Он объясняет это тем, что он оступился, упал и попал в полынью. Проигравший боец обещает в другой раз обругать своего противника. Но вот незадача: в рукописи басня называлась «Фадей с фонарем». И высмеивала она Фаддея Булгарина, писателя и журналиста, деятельного участника журнальных драк, часто прибегающего к клевете и оскорблениям собратьев по перу. Но это уже совсем другая история…
Глава шестая«…В честь Вакха и Афродиты»
Подруга милая, кабак все тот же,
Все та же дрянь красуется на стенах,
Всё те же цены. Лучше ли вино?
Не думаю; не лучше и не хуже.
Прогресса нет. И хорошо, что нет.
Николай Иванович Новиков, младший современник Баркова (он был двенадцатью годами его моложе), писатель-просветитель, критик, журналист и издатель, упомянул о стихотворениях Баркова «в честь Вакха и Афродиты» в краткой биографической статье о нем, напечатанной в «Опыте Исторического Словаря о российских писателях» в 1772 году, то есть всего четыре года спустя после его смерти. Коль скоро здесь важен контекст, в котором появляется это элегантное указание на срамную поэзию поэта, принесшую ему заслуженную скандальную славу и поистине всенародную известность, приведем текст статьи Новикова полностью:
«Барков Иван был переводчиком при Императорской Академии Наук; умер 1768 года в С.-Петербурге. Сей был человек острый и отважный, искусный совершенно в Латинском и Российском языке, и несколько в Италианском. Он перевел в стихи Горациевы Сатиры, Федровы басни с Латинского; драму Мир Героев и другие некоторыя с Италианскаго, кои все напечатаны в С.-Петербурге в разных годах, а Сатиры с критическими его на оныя примечаниями; также писал много сатирических сочинений, переворотов (то есть пародий. — Н. М.) и множество целых и мелких стихотворений в честь Вакха и Афродиты, к чему веселый его нрав и беспечность много способствовали. Все сии стихотворения не напечатаны, но у многих хранятся рукописными. Он сочинил также Краткую Российскую Историю, от Рюрика до Петра Великаго; но она не напечатана (была напечатана без имени автора в 1762 году как приложение ко второму русскому изданию „Сокращенной универсальной истории“ Гильмара Кураса. — Н. М.); также сочинял он описание жизни князя Антиоха Кантемира и на сатиры его примечания. Вообще слог его чист и приятен, а стихотворения и прозаическия сатирическия сочинения весьма много похваляются за остроту»[188].
Не исключено, что Новиков не только читал сочинения Баркова, но и знал его самого или же близких к нему людей. Тем важнее для нас представленная в статье характеристика личных качеств Баркова — «человек острый и отважный». И еще — объяснение срамных стихотворений, непечатных, но распространенных в списках, «веселым его нравом и беспечностью». К этому объяснению мы еще вернемся. Теперь же обратимся к самим стихотворениям «в честь Вакха и Афродиты». Но прежде посвятим несколько страниц всегда животрепещущей теме творчества в подпитии. В прозаической поэме Венидикта Ерофеева «Москва — Петушки» есть диалог о том, как русские и европейские классики сочиняли свои бессмертные произведения под градусом. Конечно, его надо читать весь — от начала и до конца, как, впрочем, и всю поэму. Сознавая, однако, что в нашей книге нельзя объять необъятное, мы всё же позволим себе привести отрывки из этого замечательного диалога, в котором речь идет не только о пьющих писателях, но и об их выпивающих героях.
«Я прочитал у Ивана Бунина, что рыжие люди, если выпьют, обязательно покраснеют.
— Ну так что же?
— Как, то есть, что же? А Куприн и Максим Горький — так вообще не просыпались!..
— Прекрасно, ну а дальше?
— Как, то есть, „куда дальше“? Последние предсмертные слова Антона Чехова какие были? Помните? Он сказал „Их штребе“, то есть „Я умираю“. А потом добавил: „Налейте мне шампанского“. И уж тогда только — умер.
— Так — так?..
— А Фридрих Шиллер — тот не только умереть, тот даже жить не мог без шампанского. Он знаете как писал? Опустит ноги в ледяную ванну, нальет шампанского — и пишет. Пропустит один бокал — готов целый акт трагедии. Пропустит пять бокалов — готова целая трагедия в пяти актах.
— Так — так — так… Ну и…
<…>
— Ну и Николай Гоголь…
— Что Николай Гоголь?..
— Он всегда, когда бывал у Панаевых, просил ставить ему на стол особый розовый бокал.
— И пил из розового бокала?
— Да. И пил из розового бокала.
— А что пил?
— А кто его знает. Ну что можно пить из розового бокала? Ну, конечно, водку.
<…>
Все ценные люди России, все нужные ей люди — все пили как свиньи. А лишние, бестолковые — нет, не пили. Евгений Онегин в гостях у Лариных и выпил-то всего-навсего брусничной воды, и то его понос пробрал. А честные современники Онегина между „лафитом и клико“ (заметьте: „между лафитом и клико“) тем временем рождали „мятежную науку“ и декабризм.
<…>
— Так вы говорите: тайный советник Гете не пил ни грамма? <…> А почему он не пил, вы знаете? Что его заставляло не пить? Все честные умы пили, а он — не пил? Почему? <…> Думаете, ему не хотелось выпить? Конечно, хотелось. Так он, чтобы самому не скопытиться, вместо себя заставлял пить всех своих персонажей. Возьмите хоть „Фауста“: кто там не пьет? все пьют. Фауст пьет и молодеет. Зибель пьет и лезет на Фауста. Мефистофель только и делает, что пьет и угощает буршей и поет им „Блоху“. Вы спросите, для чего это нужно было тайному советнику Гете? <…> Мефистофель выпьет — а ему хорошо старому псу. Фауст добавит — а он, старый хрен, уже лыка не вяжет. <…> Алкоголик он был, алкаш он был, ваш тайный советник Иоганн фон Гете! И руки у него как бы тряслись!»[189]
В приведенном диалоге фигурирует герой Пушкина Онегин, но самого Пушкина в нем нет, как нет в нем и Баркова. Что касается Пушкина, то суждения о его творческом процессе, высказанные провинциалами, очень даже в этот диалог вписались бы. Об этих суждениях сообщает сам Пушкин в письме из Болдина к жене 11 октября 1833 года:
«Знаешь ли, что обо мне говорят в соседних губерниях? Вот как описывают мои занятия: Как Пушкин стихи пишет — перед ним стоит штоф славнейшей настойки — он хлоп стакан, другой, третий — и уж начинает писать! — Это слава» (X, 352).
Что же касается Баркова, то, как известно, в попойках он с удовольствием участвовал, а вот писал ли он в подпитии — история об этом умалчивает. Не будем сейчас поминать о том, что Сумароков в своих доношениях академическому начальству без обиняков называл Баркова пьяницей. Приведем анекдот из биографического очерка, предваряющего издание «Сочинений и переводов И. С. Баркова» 1872 года. Автор очерка, имя которого осталось неизвестным, полагает, что это анекдот, «за достоверность которого можно сколько-нибудь ручаться»