Почто ж нашел, коль в том нет пользы и самой? —
Внимай, кто силы притч не знает сих прямой[295].
Был в брюхе у Лисы от глада зуд жестокой,
И прыгая, она на виноград высокой,
Всей силой ягод кисть старалася сорвать;
А как не удалось ей оную достать,
То с грусти отходя безщастная сказала;
Возможно ль, чтобы есть не зрелую я стала!
Кто за безделку чтет, что трудно произвесть,
Тот долженствует сей прилог к себе причесть[296].
Из одного ручья для утоленья жажды
Ягненку с волком пить случилося однажды:
Ягненок ниже был, а выше волк стоял.
Тогда, разинув пасть, затеял здор нахал:
Я пью; как смеешь ты мутить, бездельник, воду?
Ягненок отвечал, бояся, сумасброду:
Льзя ль статься оному, пожалуй, разсуди?
Ко мне бежит воды, а ты ведь впереди.
Опешил грубиян, как правду тут увидел;
Потом рек: Ты еще за полгода обидел.
Я в те поры, сказал ягненок, не рожден.
Да я отцом твоим злословно обнесен,
Сказал, схватил его и растерзал напрасно.
Всяк может разуметь чрез оную баснь ясно,
Как приобыкшие невинных подавлять
Умеют ложныя причины составлять[297].
Что еще добавить к сказанному? Пожалуй, сообщить, что книга басен Федра в переводах Баркова и книга сатир Горация в его же переводах были в библиотеке Пушкина. Он их читал.
Глава девятаяУченик М. В. Ломоносова
Что есть благодарность? — память сердца.
«Ломоносов был великий человек. Между Петром I и Екатериною II он один является самобытным подвижником просвещения. Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом» (VII, 194).
«…С Ломоносова начинается наша литература; он был ее отцом и пестуном; он был ее Петром Великим. Нужно ли говорить, что это был человек великий и ознаменованный печатью гения? Всё это истина несомненная»[298].
Мы позволили себе привести давно ставшие хрестоматийными суждения Пушкина и Белинского о Ломоносове, чтобы обозначить масштаб личности того, кто волею судеб стал учителем Баркова.
Напомним, что первая встреча Ломоносова и Баркова состоялась 24 апреля 1748 года в Александро-Невской семинарии. Профессору Ломоносову было поручено отобрать семинаристов, способных обучаться в университете, основанном при Академии наук. Списки прошедших собеседования и отборочные испытания (а это было в начале 1748 года) были поданы в Академическую канцелярию. Занятия в университете должны были начаться 16 мая. А 24 апреля, когда до начала занятий оставалось меньше месяца, Барков явился к Ломоносову, сказал, что во время экзаменов болел (это подтвердили преподаватели семинарии) и просил его испытать.
В апреле 1748 года Ломоносову шел тридцать седьмой год — по тем временам солидный возраст. За плечами — целая жизнь, учеба в Славяно-греко-латинской академии в Москве, в Петербургской Академии наук, в Германии. В 1745 году указом императрицы Елизаветы Петровны он был произведен в профессора. Когда Ломоносов встретился с Барковым, он был уже восьмой год женат. Конечно, Ломоносов выглядел не так, как на парадных портретах — «красный камзол, башмаки золотые, белый парик, рукава в кружевах». Но парик, наверное, на нем все же был: вряд ли на экзамен профессор мог прийти без него.
Перед Ломоносовым предстал шестнадцатилетний юноша, попов сын, полный решимости изменить свою судьбу. Ну что же, ведь некогда и он, Ломоносов, девятнадцатилетний сын крестьянина-помора, движимый желанием учиться, из Архангельской губернии с рыбным обозом отправился в Москву. Конечно, стремление к наукам всегда похвально. Ломоносов посвятил наукам и их поистине всеобъемлющей пользе для общества панегирик в «Оде на день восшествия на всероссийский императорский престол Ее Величества Государыни Императрицы Елизаветы Петровны 1747 года»:
Науки юношей питают,
Отраду старым подают,
В счастливой жизни украшают,
В несчастной случай берегут;
В домашних трудностях утеха
И в дальних странствах не помеха.
Науки пользуют везде:
Среди народов и в пустыне,
В градском шуму и наедине,
В покои сладки и в труде[299].
Надежды на дальнейшее развитие и процветание наук в России Ломоносов возлагал на молодежь:
О вы, которых ожидает
Отечество от недр своих
И видеть таковых желает,
Каких зовет от стран чужих,
О, ваши дни благословенны!
Дерзайте ныне ободренны
Раченьем вашим показать,
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать[300].
Быть может, экзаменуя Баркова, Ломоносов увидел в нем «быстрого разумом» будущего ученого. Что же касается Баркова, то он, может быть, читал оду Ломоносова, изданную в том же 1747 году. Возможно, его вдохновили стихи о науках и о молодежи, которая может и должна науками успешно заниматься.
Ломоносов экзаменовал Баркова на знание латинского языка.
Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по латыне,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли;
Но дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней
Хранил он в памяти своей (V, 10).
Так, в первой главе «Евгения Онегина» Пушкин с легкой иронией повествует о познаниях своего героя в латинском языке, античной литературе, истории Древнего Рима. Время действия первой главы — 1819 год. Барков сдает экзамен почти за три четверти века (точнее — за 71 год) до «онегинского» времени. В эпоху Баркова и Ломоносова речи не могло быть о том, в моде латынь или не в моде. Это был международный язык науки, ученых людей. Если не знаешь латыни, значит ты и не ученый вовсе. Однажды Ломоносов кричал в Академии одному из своих недругов: «…Говори со мною по латине! <…> Ты дрянь, никуда не годишься и недостойно произведен»[301]. Дескать, ежели не можешь говорить по латыни, так вообще помалкивай. Лекции в Петербургском университете Академии наук читали на латинском языке. Кстати, именно Ломоносов, который блестяще знал латынь и античную литературу и еще в бытность свою студентом в Германии приобретал сочинения Вергилия, Овидия, Сенеки, Цицерона, в 1746 году первым стал читать лекции по физике на русском языке.
Барков порадовал Ломоносова своими знаниями, во время экзамена успешно переводил с латинского языка предложенные ему тексты, говорил со своими экзаменаторами по латыни. Мы уже цитировали заключение Ломоносова: «…Я усмотрел, что он (Барков. — Н. М.) имеет острое понятие и латинский язык столько знает, что профессорские лекции разуметь может»[302]. И, пожалуй, самое главное: «…Я уповаю, что он в науках от других отменить себя может»[303]. Это была своего рода путевка в другую жизнь.
Итак, благодаря «Доношению» Ломоносова, поданному в Академическую канцелярию, Баркова зачислили в студенты, приняли в университет. Впрочем, Баркова сначала отправили в Академическую гимназию для доучивания, для дополнительной подготовки к студенческим занятиям. Но, так или иначе, студенческая жизнь началась. Правда, для Баркова, как мы помним, начались не только занятия, но и драки, пьянство, выяснение отношений с университетским начальством, и это сопровождалось бранью и угрозами, разумеется, со стороны Баркова в адрес начальства. Начальство же не тратило зря слов, полагая, что лучше «власть употребить». Баркова жестоко наказывали за его «худые дела»: нещадно секли, однажды заковали в кандалы, грозили отдать в матросы.
Как относился к Баркову в данном случае Ломоносов? Нам представляется, что снисходительно. Тем более что он сам в молодые годы (да и не только в молодые) и дрался, и пьянствовал, да и за девицами в Германии бегал. Вообще, он умел постоять за себя. Якоб Штелин, его коллега по Академии и первый его биограф (причем многое о себе ему рассказал сам Ломоносов) сохранил для истории такой случай:
«Однажды в прекрасный осенний вечер пошел он один-одинехонек гулять к морю по большому проспекту Васильевского острова. На возвратном пути, когда стало уже смеркаться и он проходил лесом по прорубленному проспекту, выскочили вдруг из кустов три матроса и напали на него. Ни души не было видно кругом. Он с величайшей храбростью оборонялся от этих трех разбойников. Так ударил одного из них, что он не только не мог встать, но даже долго не мог опомниться; другого так ударил в лицо, что он весь в крови изо всех сил побежал в кусты; а третьего ему уж нетрудно было одолеть; он повалил его (между тем как первый, очнувшись, убежал в лес) и, держа его под ногами, грозил, что тотчас же убьет его, если он не откроет ему, как зовут двух других разбойников и что хотели они с ним сделать. Этот сознался, что они хотели только его ограбить и потом отпустить. „А! каналья! — сказал Ломоносов. — Так я же тебя ограблю“. И вор должен был тотчас снять свою куртку, холстинный камзол и штаны и связать все это в узел своим собственным поясом. Тут Ломоносов ударил еще полунагого матроса по ногам, так что он упал и едва мог сдвинуться с места, а сам, положив на плечо узел, пошел домой с своими трофеями, как с завоеванной добычею, и тотчас при свежей памяти записал имена обоих разбойников. На другой день он объявил об них в Адмиралтействе; их немедленно поймали, заключили в оковы и через несколько дней прогнали сквозь строй»