Раскольники, которых преследовало правительство, за ношение бороды платили подать в двойном размере. Когда в «Гимне бороде» Ломоносов писал о керженцах (раскольниках, живших в Нижегородской губернии у реки Керженец), о «двойном окладе», который за бороду брал с них им «любезный брат», он, по-видимому, метил в епископа Димитрия Сеченова, прозрачно намекая на то, что после самосожжений раскольников высокопоставленному церковнику доставались их богатства.
В «Гимне бороде» современники узнавали еще одного влиятельного деятеля церкви — придворного проповедника Гедеона Криновского:
Если кто невзрачен телом
Или в разуме незрелом,
Если в скудости рожден
Либо чином не почтен, —
Будет взрачен и рассуден,
Знатен чином и не скуден
Для великой бороды:
Таковы ее плоды![312]
Незнатный и невзрачный Гедеон Криновский, никому неизвестный монах, бежавший из Казанской семинарии в Петербург, в 1754 году стал «знатен чином и нескуден», отличен Елизаветой Петровной, назначившей его придворным проповедником. О свалившемся на него благосостоянии свидетельствует ходившая по Петербургу прибаутка: «Гедеон нажил миллион»[313]. Говорили о его щегольских атласных и бархатных рясах, шелковых чулках и башмаках с бриллиантовыми пряжками. О его холеной бороде написал Ломоносов:
Одним словом, вся сила-то оказывается в бороде. Как знать, может быть, когда Пушкин писал в поэме «Руслан и Людмила» про волшебную бороду злобного Черномора, он вспоминал «Гимн бороде» Ломоносова: «Всех удавлю вас бородою!» (IV, 37).
«Гимн бороде», разумеется, не печатался, но широко распространялся в списках. В XX веке списки были обнаружены в Петербурге, Москве, Костроме, Ярославле, Казани, Красноярске, Якутске. Можно сказать, что вся Россия читала это сочинение Ломоносова. Ознакомились с ним и представители церкви. 6 марта 1757 года императрице был подан «Всеподданнейший доклад Синода» за подписью Силвестра, архиепископа Санкт-Петербургского, Димитрия, епископа Рязанского, Амвросия, епископа Переславского, Варлаама, архимандрита Донского:
«В недавнем времени проявились в народе пашквильные стихи, подписанные Гимн бороде, в которых недовольно того, что тот пашквилянт, под видом якобы на раскольников, крайне скверныя и совести и честности христианской противныя ругательства генерально на всех персон, как прежде имевших, так и ныне имеющих бороды, написал. Но и тайну святаго крещения, к зазрительным частям тела человеческого, наводя богопротивно обругал и чрез название бороду ложных мнений завесою всех святых отец учения и предания еретически похулил. И когда по случаю бывшего с профессором Академии наук Михайлом Ломоносовым свидания и разговора о таком вовсе непотребном сочинении от синодальных членов рассуждаемо было, что оный пашквиль, как из слогу признавателно, не от простого, но от какого-нибудь школьнаго человека, а чють и не от него ли самого произошол, и что таковому сочинителю ежели в чувство не придет и не раскается надлежит, как казни Божией, так и церковной клятвы ожидать. То услыша, означенный Ломоносов исперва начал оной пашквиль шпински (то есть строптиво, насмешливо. — Н. М.) защищать, а потом, сверх всякого чаяния сам себя тому пашквильному сочинению автором оказал, ибо в глаза пред синодальными членами таковыя ругательства и укоризны на всех духовных за бороды их произносил, каковых от добраго и сущаго христианина надеяться отнюдь не возможно…»[315]
Как видно из этого доклада, члены Синода не только возмутились «Гимном бороде», осудили его за святотатство, но и «вычислили» автора «Гимна», призвали Ломоносова к ответу. Ломоносов же, представ перед членами Синода, остался верен себе: в своем авторстве признался, «пашквиль» свой защищал, да и к тому же ругался.
В докладе Синода сказано еще об одном «пашквиле», который Ломоносов «в народ издал, в коем, между многими явными уже духовному чину ругательствы, безразумных козлят далеко почтеннейшими, нежели попов, ставит»[316].
В делах Синода сохранился список и «Гимна бороде», и того «пашквиля», о котором здесь идет речь. Сочинение, несомненно, заслуживает внимания, потому приведем его полностью:
О страх! о ужас! гром! ты дернул за штаны,
Которы подо ртом висят у сатаны.
Ты видишь, он зато свирепствует и злится,
Диравой красной нос, халдейска печь, дымится,
Огнем и жупелом исполнены усы,
О как бы хорошо коптить в них колбасы!
Козлята малые родятся з бородами:
Коль много почтены они перед попами!
О польза, я одной из сих пустых бород
Недавно удобрял бесплодный огород.
Уже и прочие того ж себе желают
И принести плоды обильны обещают.
Чего неможно ждать от толь мохнатых лиц,
Где в тучной бороде премножество площиц?
Сидят и меж собой, как люди, рассуждают,
Других с площицами бород не признавают
И проклинают всех, кто молвит про козлов:
Возможно ль быть у них толь много волосов?[317]
Церковников особенно обидело сравнение попов с козлами. Впрочем, до сих пор козлы — обидное ругательство. Наталья Муромская сочла это ругательство обидным для козлов, с которыми сравнивают недостойных людей:
Ну что про это вам сказать?
Козлов не надо обижать.
Они, козлы, не виноваты,
Что бородаты и рогаты.
И вовсе все они не злы.
Они добрейшие козлы[318].
А как оскорбительна такая подробность: в тучной бороде у попов оказывается премножество площиц, то есть лобковых вшей. И годятся эти бороды разве только на то, чтобы удобрять ими огород.
Стихотворение «О страх! о ужас! гром! ты дернул за штаны» включено в полное собрание сочинений Ломоносова. Между тем П. П. Пекарский в «Истории Императорской Академии наук в Петербурге» сообщил о том, что в одном из известных ему списков этого стихотворения его авторство приписано не Ломоносову, а Баркову[319]. С. С. Илизаров согласился с этим: «По стилистике и образности это сочинение действительно ближе к И. С. Баркову, для которого характерна предельно жесткая и грубая по форме антицерковная заостренность»[320]. В самом деле, стихотворение «О страх…» «вписывается» в ряд сатирических стихотворений Баркова о попах и монахах. Любопытно, что в одном из них речь идет о бородачах — козлах и… Но, впрочем, лучше, наверное, его процитировать, заменив непристойное слово начальной буквой и точками:
Что сильны Юпитер навесил бороды козам,
Досадно стало то бородачам козлам.
Так должен — рассуди — негодовать монах,
Что бабы бороды имеют на п… (185).
И еще: некоторые строки стихотворения «О страх…» перекликаются со стихотворением Баркова «Сафрон». Сравним:
Диравой красной нос, халдейска печь, дымится,
Огнем и жупелом исполнены усы,
О как бы хорошо коптить в них колбасы!
Сафрон как черт лицом, и к дьявольским усам
Имеет еще нос, подобный колбасам,
Которы три года в дыму будто коптились… (187)
Во «Всеподданнейшем докладе Синода» автор «пашквилей» обвинялся в кощунстве Святых Тайн, в «ругательстве духовного чина». Ссылаясь на авторитет Петра Великого, церковники требовали «таковых пашквилей сочинителей наказывать, а пашквильныя письма чрез палача под виселицею жечь». Одним словом, «Гимн бороде» надобно сжечь, а Ломоносова «для надлежащего в том увещания и исправления в Синод отослать»[321].
Императрица оставила доклад Синода без внимания. Но дело тем не кончилось.
Ломоносов получил письмо: некий Христофор Зубницкий писал из Холмогор (на самом деле, конечно, не оттуда), что, дескать, там, в Холмогорах, все обсуждают и осуждают «Гимн бороде» и автора «Гимна», безбожника и пьяницу. Он, Ломоносов, дескать, высокомерный хвастун, подлец, готовый на любую низость ради чарки вина et cetera, et cetera. Ну а дальше больше: вместо «Гимна бороде» предлагалось стихотворение «Переодетая борода, или гимн пьяной голове». Трудно вообразить что-либо более грубое и оскорбительное: Ломоносову указывалось на его «подлое» происхождение, говорилось о том, что и чинами-то он почтен недостойно и, вообще, когда, дескать, его за пьянство, бешенство и чванство лишат всех чинов, то он снова станет пьяным рыболовом. Такие люди, как Ломоносов, за поругание веры достойны лишь того, чтобы их сожгли.
Пушкин и П. А. Вяземский считали, что за именем Христофора Зубницкого прятался митрополит Димитрий Сеченов и он же сочинил «Гимн пьяной голове». Ломоносов же счел автором и письма, и «Гимна» Тредиаковского и адресовал ему убийственное послание «Христофору Зубницкому». Оно начиналось так:
Безбожник и ханжа, подметных писем враль!
Твой мерзкой склад давно и смех нам и печаль[322].
Разумеется, Тредиаковский ответил — как, вероятно, ему казалось, адекватно. Он пожелал «в месть» Ломоносову заплатить «хвалами», но «не поздоровится от этаких похвал».