Вот она, магическая сила Баркова!
Пушкин в рекламе преуспел неизмеримо больше. Еще при жизни его произведения пытались использовать в рекламных целях.
26 октября 1826 года в Москве Пушкин рассказал А. Г. Хомутовой о таком курьезном случае:
«Ко мне приходит толстый немец и, кланяясь, говорит: „У меня к Вам просьба“. — Охотно исполню, если только смогу. — „Позвольте мне украсить мое изделие вашими стихами“. — Много для меня чести, но что за изделие и какие стихи? — „У меня приготовляется превосходная вакса для сапог, и, если позволите, на баночках я поставлю: Светлее дня, чернее ночи“ (оригинал по-французски. — Н. М.)»[354]. Стихи, которые хотел использовать для рекламы своей продукции немец, — из поэмы Пушкина «Бахчисарайский фонтан».
Это было начало пушкинской рекламы, которая расцвела пышным цветом в год открытия памятника Пушкину в Москве в 1880 году, продолжила свое победное шествие в юбилейные 1899, 1937, 1949, 1999 годы и дошла до наших дней. Чего только не было: пушкинские папиросы, пушкинский шоколад, трости с набалдашниками в виде головы Пушкина, водка «Пушкин», духи «Я помню чудное мгновенье», украшенные автопортретами Пушкина гусиные перья с шариковыми стержнями, спичечные коробки с пушкинскими рисунками… Не так давно в метро можно было созерцать наклеенные на двери вагонов листовки, рекламирующие одежду, с текстом: «Унылая пора! Вещей очарованье!» Телевидение радует нас рекламой: «Александр Пушкин. Российская классика. Майский чай. Нам есть чем гордиться. Нам есть что любить». Бедный Барков! А ведь и у него могло бы быть большое рекламное будущее. Скажем: водка «Барков». И непременно — в память о Баркове — дешевая.
Барков и Пушкин — герои анекдотов. Впрочем, несмотря на то, что о Баркове, как не раз упоминали авторы статей о нем, ходило множество анекдотов еще в XVIII веке, нам это «множество» обнаружить не удалось. Мы привели в книге лишь несколько, два из которых в записи Пушкина. Возможно, в архивах еще будут найдены анекдоты XVIII века о Баркове. Пока же заметим, что они бытовали и в XIX веке, создавались и в XX столетии. Анекдот из Интернета: «Он читал ей Мандельштама. Она читала ему Цветаеву. Но оба они думали о Баркове». И еще сведения из Интернета: в 1930-х годах существовали анекдоты, объединившие в своих сюжетах Баркова и Пушкина, причем Пушкин выступал в них гонителем Баркова. Однако анекдоты эти настолько не смешны и не остроумны, что приводить их здесь не хочется. Что же касается Пушкина, то и в анекдотах он лидировал и в XIX, и в XX, и в XXI веках. Герой анекдотов Пушкин может соперничать по популярности с Василием Ивановичем Чапаевым, поручиком Ржевским и Штирлицем. В 30-е годы прошлого века Даниил Хармс выступил автором анекдотов о Пушкине, вызывающих смех своей абсурдностью. На наш взгляд, его анекдоты — своеобразные пародии на пушкиноведение, на многочисленные мемуары о великом поэте, его не менее многочисленные биографии, посвященные Пушкину произведения массовой литературы и искусства. Позволим себе привести два анекдота Д. Хармса:
«Лето 1829 года Пушкин провел в деревне. Он вставал рано утром, выпивал жбан парного молока и бежал к реке купаться. Выкупавшись в реке, Пушкин ложился на траву и спал до обеда. После обеда он спал в гамаке. При встрече с вонючими мужиками Пушкин кивал им головой и зажимал пальцами нос. А вонючие мужики ломали свои шапки и говорили: „Это ничаво“»[355].
Нам представляется, что это своего рода пародия на монографию П. Е. Щеголева «Пушкин и мужики» (1928).
И еще. Со школьных лет мы знаем о том, что Жуковский подарил Пушкину свой портрет со знаменательной надписью «Победителю-ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму Руслан и Людмила. 1820 марта 26 Великая Пятница». Ни один биограф не пропустил этот факт пушкинской биографии. По-своему откликнулся на него Д. Хармс:
«Пушкин был поэтом и все что-то писал. Однажды Жуковский застал его за писанием и громко воскликнул: „Да никако ты писака!“ С тех пор Пушкин очень полюбил Жуковского и стал называть по-приятельски просто Жуковым»[356].
Анекдоты о Пушкине получили драматургическое воплощение в популярных телевизионных программах «Городок» и «Шесть кадров». Но вернемся в пушкинскую эпоху.
Анекдот — литературный жанр и вместе с тем — часть устной бытовой культуры. Пушкин с интересом относился к этому жанру, собирал и записывал анекдоты, объединив их общим названием «Table-Talk» («Застольные разговоры»). Среди них — анекдоты о Петре I, Екатерине II, светлейшем князе Потемкине, Суворове, Денисе Давыдове, генерале Н. Н. Раевском, Крылове, Дельвиге, Сумарокове и Баркове. Любопытна запись анекдота о поэте Ермиле Кострове, пристрастном, как и Барков, к выпивке:
«Костров был от императрицы Екатерины именован университетским стихотворцем и в сем звании получал 1500 рублей жалования.
Когда наступали торжественные дни, Кострова искали по всему городу для сочинения стихов и находили обыкновенно в кабаке или у дьячка, великого пьяницы, с которым он был в тесной дружбе» (VIII, 76).
В черновике Пушкин вместо «Кострова искали» написал «Баркова искали»[357].
В пушкинское время анекдотом считали короткий рассказ с неожиданным концом о каком-либо замечательном или же курьезном происшествии, любопытную черту в характере исторического лица, случай, который стал поводом к остроте, остроумному высказыванию.
В остроумии и находчивости, в дерзких поступках Пушкин не уступал Баркову. Вспомним один из приведенных нами анекдотов о Баркове: Барков обыграл слово «переводить», отвечая на вопрос, выполняет ли он порученный ему Академией перевод книги: переводит, разумея под этим то, что он переводит, то есть перемещает, книгу из одного кабака в другой, оставляя ее там под заклад.
Сохранился анекдот об ответе Пушкина некому господину, сделавшему ему замечание в театре. Пушкин в ответ сказал, что он не дает ему пощечину только потому, чтобы актриса не приняла пощечину за аплодисменты.
Анекдот из лицейской жизни:
«Однажды император Александр, ходя по классам, спросил: „Кто здесь первый?“ „Здесь нет, Ваше императорское величество, первых: все вторые“, — отвечал Пушкин»[358].
Разумеется, император спрашивал, кто в Лицее первый ученик. Пушкин таковым не был. Вспоминая лицейские годы, он писал:
Пускай опять Вольховский сядет первым,
Последним я, иль Брогльо, иль Данзас (II, 350).
Конечно, в присутствии императора нет первых, все вторые. Что же касается первенства в поэзии, то поначалу первым поэтом Лицея был Алексей Илличевский, а только потом Пушкин. Позже славу первого поэта на Русском Парнасе Пушкину предрекали Рылеев и Жуковский. В 1826 году после возвращения из Михайловской ссылки Пушкин получил общественное признание, но сам он о своем первенстве, насколько нам известно, не писал (о бессмертии своих творений — да, о первенстве — нет).
Барков в анекдоте, записанном Пушкиным, желая получить водки, играет на авторском самолюбии Сумарокова. Объявив его первым поэтом, он достигает желаемого, а потом дразнит самолюбивого стихотворца, заявив, что первый поэт — он сам, второй — Ломоносов, а Сумароков — только третий. Анекдот, на наш взгляд, свидетельствует не столько о самомнении Баркова, сколько о его находчивости, умении играть на слабостях почтенного Сумарокова.
Современники Пушкина сохранили в памяти его остроумные замечания, эпатажное поведение в различных ситуациях. При этом сегодня многие анекдоты о Пушкине, как, впрочем, и анекдоты о Баркове, нуждаются в подтверждении, вызывают сомнения в достоверности описываемых в них происшествиях.
Еще один анекдот о Пушкине-лицеисте:
«Однажды он побился об заклад, что рано утром в Царском Селе он выйдет перед дворец, станет раком и поднимет рубашку. Он был тогда еще лицеистом и выиграл заклад. Несколько часов спустя его зовут к вдовствующей императрице. Она сидела у окна и видела его проделку, вымыла ему голову порядочно, но никому о том не сказала»[359].
Выходка, прямо скажем, в духе Баркова. Хотите — верьте, хотите — нет.
Пушкин позволял себе эпатировать публику и выходками политического свойства. Так, когда в 1820 году из Парижа до Петербурга дошло известие об убийстве герцога Беррийского, Пушкин в театре ходил по рядам кресел, показывая литографированный портрет его убийцы Лувеля со своей надписью «Урок царям».
Вообще, молодой Пушкин позволял себе шалить. Он появлялся в обществе то в прозрачных панталонах, то в костюмах турка, молдаванина, еврея. На ярмарке возле Святогорского монастыря он шокировал окрестное дворянство русской красной рубахой. Не случайно Рылеев в стихотворении 1821 года «Пустыня» назвал его «Пушкин своенравный, / Парнасский наш шалун». Шалости Пушкина огорчали его отца. Еще бы! Чего только стоит такая проделка: в 1817 году, катаясь в лодке по Неве, он на глазах Сергея Львовича, который, как известно, отличался скупостью, бросал в воду золотые монеты и любовался их блеском. Однажды на Невском проспекте лицейский друг Пушкина Иван Пущин встретил мрачного Сергея Львовича. Впоследствии Пущин так вспоминал об этой встрече:
«— Видно, вы не знаете последнюю его проказу.
Тут рассказал мне что-то, право, не помню, что именно, да и припоминать не хочется.
„Забудьте этот вздор, почтенный Сергей Львович! Вы знаете, что Александру многое можно простить, он окупает свои шалости неотъемлемыми достоинствами, которых нельзя не любить“»