Николай Маркевич, принадлежащий к окололицейскому окружению Пушкина, выпускник Благородного пансиона, в котором учился младший брат Пушкина Лев, в своих воспоминаниях о молодечестве поэта пересказывал анекдоты о нем, отмечая необыкновенный успех его сочинений: «Прибавим к этому его пылкий, довольно необузданный, но благородный нрав; его находчивость, остроумие, безбоязненность. Он был сам поэзия»[361].
По темпераменту, по взрывному характеру Пушкин был близок к Баркову. Как и Барков, молодой Пушкин пил вино, играл с азартом в карты, участвовал в драках (вспомним драку с немцами в загородном ресторане «Красный кабачок» под Петербургом). Про дуэли Пушкина по поводу и без повода мы не говорим — Барков мог только драться на кулаках. Как и Барков, молодой Пушкин волочился за женщинами, посещал бордели. В 1819 году он влюбился в билетершу зверинца. Пожалуй, Барков мог бы подписаться под пушкинской строкой: «Я нравлюсь юной красоте бесстыдным бешенством желаний».
А теперь — самое главное. Как отразилась личность Баркова и его сочинения в творчестве Пушкина? Прежде чем ответить на этот вопрос, — несколько слов о так называемой ненормативной лексике в пушкинских произведениях. Эта лексика есть. Напомним хотя бы стихотворения «Орлов с Истоминой в постеле», «Рефутация г-на Беражнера», «Сводня грустно за столом». Но присутствие непристойных слов не связано непременно с барковской традицией. Так, лицейское стихотворение «От всенощной вечор идя домой» — поэтическая шалость, впрочем, не только остроумная, но и кощунственная. Текст стихотворения привел в своих «Записках» И. И. Пущин, рассказав и о истории его создания, и о своем смущении, и о назидании профессора И. К. Кайданова, которого Пушкин познакомил со своим сочинением:
«Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной: в толпе я заметил старушку, которая о чем-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят, идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами:
От всенощной, вечор, идя домой,
Антипьевна с Маврушкою бранилась;
Антипьевна отменно горячилась.
„Постой, — кричит, — управлюсь я с тобой!
Ты думаешь, что я забыла
Ту ночь, когда, забравшись в уголок,
Ты с крестником Ванюшею шалила?
Постой — о всем узнает муженек!“
„Тебе ль грозить, — Мавруша отвечает, —
Ванюша что? Ведь он еще дитя;
А сват Трофим, который у тебя
И день и ночь? Весь город это знает.
Молчи, ж, кума: и ты, как я, грешна,
Словами всякого, пожалуй, разобидишь.
В чужой… соломинку ты видишь,
А у себя не видишь и бревна“.
„Вот что ты заставил меня написать, любезный друг“, — сказал он, видя, что я несколько призадумался, выслушав его стихи, в которых поразило меня окончание. В эту минуту подошел к нам Кайданов, — мы собирались в его класс. Пушкин и ему прочел свой рассказ.
Кайданов взял его за ухо и тихонько сказал ему: „Не советую вам, Пушкин, заниматься такой поэзией, особенно кому-нибудь сообщать ее. И вы, Пущин, не давайте волю язычку“, — прибавил он, обратясь ко мне. Хорошо, что на этот раз подвернулся нам добрый Иван Кузьмич, а не другой кто-нибудь»[362].
«Не судите, да не судимы будете». «В чужом глазу видишь соломинку, в своем глазу не видишь бревна». Эти евангельские истины давно стали пословицами, ушли в народ, часто вспоминаются по разным поводам. Конечно, пушкинское стихотворение — кощунство. Пожалуй, Баркову, при всей непристойности его срамных стихов, до такого кощунства далеко.
Впервые имя Баркова появляется в лицейской поэме «Монах» 1813 года. Оно не просто названо. Собираясь «воспеть, как дух нечистый ада / Оседлан был брадатым стариком, / Как овладел он черным клобуком, / Как он втолкнул монаха грешных в стадо» (I, 42), Пушкин сначала обращается к «певцу любви», автору поэмы «Орлеанская девственница», где много эротических сцен, Вольтеру с просьбой отдать ему «златую лиру», но, получив отказ, взывает к помощи Баркова:
А ты поэт, проклятый Аполлоном,
Испачкавший простенки кабаков,
Под Геликон упавший в грязь с Вильоном,
Не можешь ли ты мне помочь, Барков?
С улыбкою даешь ты мне скрыпицу,
Сулишь вино и музу пол-девицу:
«Последуй лишь примеру моему». —
Нет, нет, Барков! скрыпицы не возьму.
Я стану петь, что в голову придется,
Пусть как-нибудь стих за стихом польется (I, 12).
Лицейское стихотворение «От всенощной вечор идя домой» точно не датировано. Быть может, в поэме «Монах» Пушкин решил последовать благодетельному совету профессора И. К. Кайданова, потому демонстративно отказывается брать «скрыпицу» у Баркова? Думается, всё же лукавит Пушкин: в поэме «Монах» есть соблазнительные сцены, исключающие, впрочем, барковскую лексику.
Любопытно, что обращение к Баркову, поэту, проклятому Аполлоном, отказ брать его скрыпицу, по существу повторяет строки из вступления к «Орлеанской девственнице»: Вольтер обращается к автору эпической поэмы «Девственница, или Освобожденная Франция» Ж. Шаплену. Это у него скрипка и проклятый Аполлоном смычок, и брать у него эту скрипку и смычок Вольтер не желает. В 1825 году Пушкин перевел начало первой песни «Девственницы» Вольтера. В его переводе есть строки, адресованные Ж. Шаплену:
О ты, певец сей чудотворной девы,
Седой певец, чьи хриплые напевы,
Нестройный ум и бестолковый вкус
В былые дни бесили нежных муз,
Хотел бы ты, о стихотворец хилый,
Почтить меня скрыпицею своей,
Да не хочу. Отдай меня, мой милый,
Кому-нибудь из модных рифмачей (II, 268).
Небезынтересно и то, что в поэме «Монах» Барков, не добравшись до обиталища муз Геликона, упал в грязь вместе с Вильоном. Здесь имеется в виду французский поэт XV века Франсуа Вийон. Лариса Ильинична Вольперт в энциклопедической статье о нем кратко, но при этом очень точно и выразительно сообщила сведения о его поистине авантюрной биографии и представила его творчество:
«Вийон принадлежал к парижской студенческой богеме, убил в пьяной драке священника, бежал, бродяжничал, вел разгульную жизнь, связался с воровской шайкой, несколько раз сидел в тюрьме за кражи, совершил еще одно убийство и был приговорен к смертной казни, которая была заменена изгнанием. В стихах Вийона, полных непристойных острот, каламбуров, эротических образов, отражены его бурные похождения, с откровенностью выставлены напоказ самые интимные стороны его жизни, чувства, настроения, пороки, нарисованы цинические в своей реалистичности картины быта социальных низов, воспеваются утехи плотской любви и радости пьяного угара»[363].
В книге Зигмунда Кински «История борделей с древнейших времен» Франсуа Вийон представлен как сожитель и сутенер толстухи Марго, как певец шлюх[364].
Принято считать, что Пушкин-лицеист черпал свои познания о Вийоне преимущественно из «Поэтического искусства» Буало и из «Лицея» Лагарпа, хотя (и исследователи этого не исключают) ему могли быть доступны и другие, пока не установленные источники сведений о творчестве французского поэта. Во всяком случае, обратим внимание на то, что Буало отдает должное заслугам Вийона перед французской поэзией:
Когда во Франции из тьмы Парнас возник,
Царил там произвол, неудержим и дик.
Цензуру обойдя, стремились слов потоки…
Поэзией звались рифмованные строки!
Неловкий, грубый стих тех варварских времен
Впервые выравнил и прояснил Вильон.
Так что компания Баркова с Вийоном у Пушкина в подтексте может носить не только негативную оценку.
В 1815 году опять же в Лицее Пушкин написал и в том же году в «Российском музеуме» напечатал стихотворение «Городок», примечательное во многих отношениях. Главное место в нем занимает описание библиотеки юного поэта, книги тех авторов, уже ушедших из жизни и еще живущих, которых он читает на досуге.
Укрывшись в кабинет,
Один я не скучаю
И часто целый свет
С восторгом забываю.
Друзья мне — мертвецы,
Парнасские жрецы:
Над полкою простою
Над тонкою тафтою
Со мной они живут.
Певцы красноречивы,
Прозаики шутливы
В порядке стали тут (I, 85).
Кого здесь только нет: «фернейский злой крикун, / Поэт в поэтах первый» Вольтер, Вергилий, Торквато Тассо, Гомер, «чувствительный Гораций», «мудрец простосердечный» Лафонтен, Державин, «Дмитрев нежный», Вержье, Парни, Грекур, «Озеров с Расином», «Руссо и Карамзин», «Фонвизин и Княжнин»… На книжной полке лежат в пыли «Визгова сочиненья, / Глупона псалмопенья» — здесь, возможно, имеются в виду литераторы — члены «Беседы любителей русского слова» С. И. Висковатов и Н. М. Шатров. Вот за ними-то и спрятал поэт-лицеист «потаенну / Сафьянную тетрадь» (то есть тетрадь в сафьяновом переплете).
Нетрудно отгадать;
Так, это сочиненья
Презревшие печать.
Хвала вам, чада славы,
Враги парнасских уз! (I, 87)
Пушкин обращается к «наперснику муз» князю Д. П. Горчакову, сатиры которого распространялись в списках, «насмешнику милому» Батюшкову, сочинителю «Видения на брегах Леты», «замысловатому Буянова певцу» В. Л. Пушкину, «шутнику бесценному» Крылову, автору шуто-трагедии «Подщипа». И в завершении монолога юного поэта-читателя неподцензурной поэзии — обращение к Баркову (здесь он назван Свистовым):