«Читали друг другу, потом истринским девушкам, за которыми ухаживали. Девушкам поэма так понравилась, когда они увидели подпись „А. С. Пушкин“, решили показать рукопись своей бывшей школьной учительнице. Та прочла, очень стесняясь, убедилась, что в собрании сочинений Пушкина эта поэма не напечатана, решила, что это может быть неизвестная (хотя и непристойная) поэма Пушкина, и что она ценна и нужна для науки.
Танкисты согласились выменять ее на два литра водки. Учительница достала (с трудом) два литра и получила редкую рукопись. Она отвезла ее Цявловскому и даже отказалась взять у него два литра водки, какие отдала сама за рукопись»[372].
В 1990-е годы «Тень Баркова» под именем Пушкина не раз переиздавалась. Обстоятельная же работа Цявловского, долгое время лежавшая под спудом, была напечатана только в 1996 году в третьем томе журнала «Philologica» вместе с найденным в Российском государственном архиве литературы и искусства списком 1821 года (в подготовке издания участвовали И. А. Пильщиков и Е. С. Шальман). Затем горячие поклонники работы Цявловского, его единомышленники И. А. Пильщиков и М. И. Шапир в 2002 году вновь ее опубликовали, присовокупив к ней свою реконструкцию текста «Тени Баркова» и дополнительные аргументы в пользу авторства Пушкина в подготовленном ими сборнике «А. С. Пушкин. Тень Баркова. Тексты. Комментарии. Экскурсы». После выхода в свет этого сборника вновь разгорелись жаркие споры об авторстве сочинения. Непримиримым противником утверждения о том, что непристойную балладу написал Пушкин, выступил В. М. Есипов, выдвинув, разумеется, свои аргументы[373]. Об истории полемики вокруг «Тени Баркова», начиная с первой публикации ее фрагментов В. П. Гаевским, кратко и вместе с тем по существу, написал А. В. Дубровский, к публикации которого во «Временнике Пушкинской комисиии» (Вып. 30. СПб., 2005) мы и отсылаем читателя. Сообщим только, что Пушкин был не единственным автором, которому приписывалось создание баллады. Так, А. Ю. Чернов полагал, что ее автор — А. Ф. Воейков[374]. С. А. Фомичев считал, что непристойная баллада — плод коллективного творчества лицеистов[375]. Не рискуем приводить в нашей книге все аргументы pro и contra. В противном случае мы можем погрузить читателя в состояние д’Артаньяна, слушающего богословскую диссертацию Арамиса.
Так все-таки: Пушкин или не Пушкин автор «Тени Баркова»? Мы пока не можем ответить на этот вопрос. Нам остается только дождаться выхода в свет посвященной «Тени Баркова» фундаментальной монографии Л. В. Бессмертных, подготовленной к печати московским издательством «Ладомир», и только после этого вернуться к обсуждению баллады и ее авторства.
В замечательной книге Юрия Владимировича Стенника «Пушкин и русская литература XVIII века», в заключении первой главы, посвященной его лицейскому творчеству, сказано:
«В целом влияние Баркова на творчество Пушкина было очень ограниченным. В дальнейшем к прямым попыткам следовать его традициям поэт не обращается, хотя произведения эротического плана им будут создаваться. Достаточно вспомнить сказку „Царь Никита и сорок его дочерей“ (1817–1820) или поэму „Гавриилиада“ (1821). В них Пушкин не прибегает к обнажению приемов скабрезного стиля, а ориентируется скорее на опыт французской фривольной поэзии XVIII века с ее изящной эротичностью, выражающейся в полунамеках и шаловливой двусмысленности положений (К. Ф. Вуазенон, Ж.-Б.-Ж. Грекур, Вольтер и др.). Но это уже совершенно иная традиция»[376].
Далее имя Баркова исчезает со страниц книги.
Позволим себе не во всем согласиться с Ю. В. Стенником. Барков и после окончания Пушкиным Лицея присутствует в его творческом сознании, в его разговорах. Ранее мы продемонстрировали это, сопоставив оду Баркова, посвященную Петру III, и «Стансы» («В надежде славы и добра»), адресованные Пушкиным Николаю I. Теперь хотелось бы обратить внимание на стихотворение Пушкина «Поэт идет — открыты вежды». Принято считать, что оно написано в 1835 году и было предназначено для повести «Египетские ночи». Но прежде чем попытаться рассмотреть его в связи с возможным отзвуком в нем поэзии Баркова, — несколько слов о «Послании цензору» 1822 года (при жизни Пушкина оно не печаталось, но распространялось в списках), где названо имя Баркова.
«Послание цензору» обращено к цензору А. С. Бирукову, «гонителю давнему» Пушкина, «угрюмому сторожу муз». Его усердные труды на поприще цензуры Пушкин называл «самовластной расправой трусливого дурака». Это не значит, что поэт отрицает необходимость цензуры. Отнюдь нет. Цензура, по его мнению, необходима, но цензор при этом должен быть гражданином, «блюстителем тишины, приличия и нравов», быть другом писателю. «Благоразумен, тверд, свободен, справедлив» — вот пушкинский идеал цензора. Свободу печати необходимо регулировать умным свободным цензором. В противном случае при бесцензурной печати книжный рынок рискует быть заваленным прежде всего порнографическими творениями. В черновой рукописи «Послания цензору» сказано:
Сегодня разреши свободу нам тисненья,
Что завтра выйдет в свет: Баркова сочиненья (II, 366).
В тексте «Послания цензору» названы «шутливые оды» Баркова. Заметим: оды его — «шутливые». Для Пушкина это непристойная, но всё же шутка. Истинный цензор, по его мнению, «живой поэзии резвиться не мешает» (II, 112). К тому же бесцензурные сочинения не менее известны, чем те, что прошли цензурный контроль и были напечатаны. Небезынтересен контекст, в котором появляется в «Послании к цензору» имя Баркова:
Чего боишься ты? поверь мне, чьи забавы —
Осмеивать Закон, правительство иль нравы,
Тот не подвергнется взысканью твоему;
Тот не знаком тебе, мы знаем почему,
И рукопись его, не погибая в Лете,
Без подписи твоей разгуливает в свете.
Барков шутливых од тебе не посылал,
Радищев, рабства враг, цензуры избежал,
И Пушкина стихи в печати не бывали;
Что нужды? их и так иные прочитали (II, 113).
Текст Пушкина, на наш взгляд, позволяет отнести шутливые оды Баркова к тем сочинениям, которые высмеивают нравы. Честь же осмеивания закона и правительства Пушкин отдает Радищеву, «рабства врагу», и самому себе, автору вольнолюбивых стихов, эпиграмм на царя и его приближенных. Впрочем, возможно, в «Послании к цензору» Пушкин рядом с Радищевым и Барковым назвал своего дядюшку-поэта, В. Л. Пушкина, творца непечатной, но чрезвычайно популярной поэмы «Опасный сосед», где есть и остроумная литературная полемика, и живописное бытописание, и сатира на нравы.
Каким образом «Послание к цензору» связано со стихотворением «Поэт идет — открыты вежды»? Думается, темой свободы. В «Послании…» это свобода печати. В стихотворении — свобода творчества. Свобода — одна из главных духовных ценностей Пушкина: политическая свобода, свобода личности, свобода творчества. В повести «Египетские ночи» Чарский, образ которого во многом автобиографичен, дает импровизатору важную для него самого тему импровизации:
«— Вот вам тема, — сказал ему Чарский: — поэт сам избирает предметы для своих песен; толпа не имеет права управлять его вдохновением» (VI, 349).
Позволим себе привести стихотворение — импровизацию итальянца полностью:
Поэт идет — открыты вежды,
Но он не видит никого;
А между тем за край одежды
Прохожий дергает его.
«Скажи: зачем без цели бродишь?
Едва достиг ты высоты,
И вот уж долу взор низводишь
И низойти стремишься ты.
На стройный мир ты смотришь смутно;
Бесплодный жар тебя томит;
Предмет ничтожный поминутно
Тебя тревожит и манит.
Стремиться к небу должен гений,
Обязан истинный поэт
Для вдохновенных песнопений
Избрать возвышенный предмет».
— Зачем крутится ветр в овраге,
Подъемлет лист и пыль несет,
Когда корабль в недвижной влаге
Его дыханья жадно ждет?
Зачем от гор и мимо башен
Летит орел, тяжел и страшен,
На чахлый пень? Спроси его.
Зачем арапа своего
Младая любит Дездемона,
Как месяц любит ночи мглу?
Затем, что ветру и орлу
И сердцу девы нет закона.
Таков поэт: как Аквилон,
Что хочет, то и носит он —
Орлу подобно, он летает
И, не спросись ни у кого,
Как Дездемона, избирает
Кумир для сердца своего (VI, 250).
А теперь сравним тексты Пушкина и Баркова.
Пушкин:
Поэт идет — открыты вежды,
Но он не видит никого;
А между тем за край одежды
Прохожий дергает его.
Барков:
Пошёл бузник — тускнеют вежды,
Исчез от пыли свет в глазах,
Летят клочки власов, одежды,
Гремят щелчки, тузы в боках.
Ну и что? Идентичная рифма вежды — одежды. Быть может, это просто культурная память Пушкина, которая дает о себе знать? Быть может. Но возможно и то, что на уровне подтекста Барков таким образом включается в пушкинский текст. Барков, свободно выбирающий темы своих стихов, — один из участников «сладостного союза», связующего поэтов, чуждых по судьбе, но родню по вдохновенью, союза, который объединяет Пушкина и Баркова.
Здесь можно было бы и закончить главу и книгу. Но еще одно, на наш взгляд, небезынтересное наблюдение. Барковская рифма, ставшая рифмой пушкинской, отозвалась в грациозном стихотворении Михаила Кузмина «Прогулка на воде», впервые напечатанном в 1908 году: