Это было нелегко – Эйлинон, как и любой другой друид в подобной ситуации, всеми силами стремился закончить смену формы. А без подпитки извне это было невозможно. Но я не стала вмешиваться – всецело понадеялась на лохматого и занялась тем, чего мне бы никогда не позволили сделать при других обстоятельствах.
Старая древесина поддавалась когтям крайне неохотно. Тугие ветки пружинили, пытались сопротивляться, негодующе шуршащие листья так и норовили ударить меня по лицу. Прямо как отрастающие на теле повелителя стебли, нахально лезущие оборотню в глаза и уши. Рокхет угрюмо ворчал, отмахиваясь от тонких побегов. Я фыркала, безостановочно разрывая неподатливую древесину. Пару раз настойчиво лезущие в рот побеги пришлось прикусить. Но они не сдавались. Кололи в бока, старались поранить руки. А я в это время упрямо полосовала их когтями и, порядком перемазавшись в липком соке, все же проделала в стене дыру, достаточную для того, чтобы свозь нее пролез даже рослый оборотень.
– Рокхет, давай сюда, – скомандовала я, заметив, что поврежденные ветки упрямо пытаются сомкнуться и зарастить созданную мной дыру.
Волк, в последний раз поддернув болтающиеся у самой земли корни, без лишних слов метнулся к проходу, но тут у нас возникла заминка. Почуяв близость родной стихии, многочисленные ветки, покрывшие тело владыки почти целиком, вдруг сами по себе устремились к краям образовавшегося прохода, хотя бы так пытаясь к ним прирасти и за что-нибудь уцепиться. Если бы им это удалось, все наши усилия пошли бы прахом: укоренение окончательно разорвало бы связь владыки с реальностью, а мы этого позволить не могли. Поэтому, пока Рокхет отчаянно боролся с лезущими со всех сторон стеблями, я в это время ожесточенно кромсала стену, расширяя ее до нужных размеров. И как только дыра стала достаточно большой, оборотень проворно заскочил в открывшийся за стеной коридор, а я безжалостно обрубила те ветки, которыми Эйлинон все же успел за что-то зацепиться.
Из разрубленных стеблей тут же брызнула янтарно-желтая кровь, а бревно на руках у волка явственно содрогнулось.
– Что? Больно? – недобро улыбнулась я, обрывая оставшиеся ветки. – Тогда не шали, дорогой, иначе я сделаю тебе еще больнее.
Услышал друид или нет, но цепляться ветками все же перестал, и мы более или менее спокойно миновали опасный участок. Но шагов через сорок коридор вывел нас в ухоженный сад, и вот тогда стало еще сложнее – деревья, кусты и трава росли здесь на каждом шагу. И каждая веточка могла свести на нет все наши усилия. Поэтому, прежде чем мы шагнули под сень вековых деревьев, Рокхет на всякий случай спеленал владыку его же корнями. А я выхватила с пояса оборотня острый нож и, нагнувшись, без всякой жалости обрезала оставшиеся неубранными корни, вызвав у владыки еще один неконтролируемый спазм, а у сада – почти отчетливый крик, в котором отражались вся боль и отчаяние повелителя.
Подняв глаза на гневно зашевелившуюся растительность, которая настойчиво потянула в нашу сторону скрюченные руки-ветки, я недобро оскалилась и демонстративно качнула испачканным в крови друида клинком. Делать это в самом центре живого дворца было небезопасно – Эйлинон даже сейчас был очень прочно связан с этим местом. Здесь прожили долгую жизнь его многочисленные предки. Здесь же они сменили форму, когда настало время умирать, и тут же прожили оставшиеся им века и тысячелетия. Некоторые за это время успели засохнуть и умереть окончательно. Но большинство из них все еще сохранили родственные связи с потомками. Очень смутно, но ощущали, что где-то рядом осталось близкое им существо. Оберегали его, как и всех своих дальних потомков. Заботились как могли. И вот сейчас, когда я сделала владыке больно, инстинктивно попытались его защитить.
– Не стоит, – прищурилась я, когда мне в лицо выстрелило сразу несколько веток с колючками. – Если попробуете помешать, я убью здесь все, что шевелится, и угрызениями совести мучиться не стану. Эйлинон нужен мне живым и вменяемым, «зеленые». Как и вам, впрочем. Или надо напомнить, что бывает, когда вы пытаетесь сопротивляться?
И сад неожиданно отступил. Неохотно, но все же убрал с нашего пути крючковатые ветки.
– Иди, – хмуро велела я замершему в нерешительности оборотню. – Теперь не тронут.
– Им можно верить? – настороженно уточнил волк.
– Нет. Верить здесь можно только мне.
Рокхет открыл было рот, чтобы задать еще один вопрос, но перехватил мой раздраженный взгляд и смолчал. После чего перехватил владыку поудобнее и первым двинулся сквозь сердито умолкший сад, а я в это время бесшумно следовала сзади и была готова исполнить свою угрозу, не собираясь щадить никого и ничего.
– Налево, – скомандовала я, когда перед волком появились две одинаковые тропинки.
Рокхет послушно свернул.
– Теперь прямо. Затем направо, – так же хмуро велела я, когда мы добрались до следующей развилки, где снова нужно было выбирать направление. О том, где именно располагалось святилище, я прекрасно помнила, хотя в центре дворца не была без малого сорок лет. Сад за это время заметно разросся. А за последние полгода еще и слегка одичал, но меня все же вспомнил. Как и то, для чего я наведывалась сюда столько лет подряд.
Надо ли говорить, что до центра мы добрались беспрепятственно. И даже Эйлинон больше не пытался нам помешать и не цеплялся корнями за заманчиво близкую землю.
– Стой, – бросила я, когда деревья расступились и перед нами раскинулась большая поляна.
Но Рокхет и так уже остановился, пораженный открывшимся зрелищем. Оглядел его. Издал какой-то невнятный звук. После чего развернулся и, вперив в меня совершенно растерянный взгляд, тихо спросил:
– Что это, Бас?
– Святилище, тебе же сказали, – неприятно улыбнулась я. – Хотя готова поклясться, что от друидов ты такого не ожидал.
За пределами северных лесов отчего-то бытует мнение, что «зеленые» не признают человеческих богов и упорно не следуют ни одному из известных людям заветов.
Со всей уверенностью могу заявить, что это не так. На самом деле друиды признавали существование Иллари и Роттара. Но не почитали их бездумно, как люди, не верили в них – они просто знали. С самого момента зарождения своего вида. А знание – это, согласитесь, совсем иное состояние, нежели вера. И оно не требует ни раболепного поклонения, ни задабривания, ни молитв.
Кто бы что ни говорил, а друиды – весьма здравомыслящая раса. Поэтому, признавая сам факт существования верховных богов, они скептически относились к так называемому младшему пантеону, в котором, надо признать, действительно было очень много посторонних личностей. Боги рек и озер, гроз и молний, морей и океанов… Суеверные люди, гораздые приписывать обыденным природным явлениям совершенно ненужный мистицизм, за тысячелетия успели напридумывать столько божеств, что от их количества ум за разум заходил. Наверное, была б их воля, у каждого кустика и у каждой травинки когда-нибудь появился бы свой божественный покровитель. А то, может, и у каждой капельки упавшей с неба воды.
Нет, я не спорю – уважать природу и тех, кто ее создал, надо. Но когда богом или богами готовы называть все, чего мы не понимаем или не хотим понять, это обесценивает само понятие божественного. Принижает тех немногих, кто действительно имеет отношение к сотворению мира. Признаться, я всегда ратовала за разумный подход в этом вопросе. И всецело поддерживала точку зрения друидов, четко разделяя понятие собственно божественного от того, что очень на него похоже, но на самом деле им не является.
Что, слишком сложно для понимания?
Вот и Рокхет тоже опешил, будучи не в силах взять в толк, почему в самом центре «зеленого» дворца, в окружении цветущих деревьев, считай, в средоточии власти не поклоняющихся никаким богам друидов, был установлен массивный деревянный постамент с изображением двух вполне узнаваемых фигур: хрупкой женщины с короткими волосами и хищными звериными глазами и свирепо оскалившейся, приготовившейся к прыжку большой кошки, у которой был совершенно осмысленный, по-человечески мудрый взгляд.
При свете дня эти скульптуры смотрелись не слишком внушительно – переплетение ветвей делало их образы грубоватыми, заменяющая им волосы и шерсть листва казалась неумелой подделкой, а вставленные в глазницы капельки горного хрусталя выглядели скучными и пустыми. Однако ночью, в лунном свете, в окружении примолкших деревьев женщина и кошка мгновенно преображались. Темнота сглаживала острые углы, лунные блики на хрустале придавали им правдоподобности, а игра света и тени, усиливающаяся от малейшего ветерка, вдыхала жизнь в сотворенное друидами чудо и создавала диковатое ощущение, что скульптуры вот-вот сойдут с постамента.
Меня, впрочем, гораздо больше интересовали не они, а густое переплетение корней на открывшейся нашему взору поляне и образованный ими округлый бассейн, над которым нависли передние лапы распластавшейся в прыжке кошки. В свете полной луны даже издалека было видно, что в углублении под когтистыми лапами поблескивает черная маслянистая жидкость. Густая, вязкая, неприятная даже на вид, она не отражала ни единого лучика света. А слетевшие с деревьев лепестки не оседали на ее поверхности, а без единого звука шли ко дну, словно весили больше наковальни.
На дне бассейна едва просматривались очертания предметов: кольца, браслеты, монеты, деревянные поделки. За время, прошедшее с моего прошлого визита, предметов стало ощутимо больше. Сама вода выглядела гораздо более насыщенной и плотной, чем обычно. А вздувшиеся по краям бассейна толстые корни выглядели не как простое обрамление, а больше напоминали барьер, специально приподнятые бортики которого не позволяли жидкости случайно выплеснуться наружу.
Но еще больше мне не понравилось витающее над этим местом ощущение многовековой, воистину беспросветной тоски и необъяснимого отчаяния сродни тому, что посещает разумного перед тем, как тот решится наложить на себя руки. Здесь его концентрация была во много раз выше, чем в остальном дворце. Оно угнетало. Подавляло. Горьким привкусом оседало на губах. И поневоле заставляло оглядываться в поисках причины этого поганого чувства, которая, впрочем, не спешила показываться на глаза.