и не пораню, если он не вовремя сунется.
Быть может, для него еще не все потеряно?
Правда, Иллари? Ты ведь не оставишь меня без помощи? И не допустишь, чтобы я по глупости своей убила того, кого ты воскресила уже дважды, причем оба раза по моей просьбе?
– Подвинься, – хмуро бросила я, спустившись на первый этаж и подойдя к настороженно приподнявшему голову волку. А потом сменила ипостась и решительно улеглась рядом, демонстративно забросив на спину оборотня длинный хвост и всем видом показав, что теперь его место рядом со мной.
Глава 21
Как ни странно, идея оказалась удачной, потому что рядом с Рокхетом мой зверь неожиданно успокоился и больше не пытался взять контроль над телом. Присутствие сильного самца сделало его покладистым, более или менее смирным и позволило оттянуть неприятные последствия гона почти на три драгоценные недели.
Сам Рокхет, что удивительно, воспринял это как должное. С каждым днем он все увереннее стоял на ногах и все быстрее набирал вес. Здоровый волчий аппетит проснулся в нем, наконец, в полную силу, поэтому лохматый с устрашающей скоростью уничтожал мои стратегические мясные запасы и день ото дня становился все мощнее, сильнее и привлекательнее.
Правда, запах у него остался прежний, исключительно волчий, без той волнующей и загадочной нотки, которая меня так привлекала раньше. Но оно, наверное, и к лучшему – пока мой зверь не видел в соседе потенциального партнера, оборотень был в безопасности.
Он, кстати, очень даже неплохо чувствовал себя без утомительного влияния зануды-человека. И, кажется, не собирался возвращать вторую форму. Я поняла это, когда во время очередной пробежки этот лохматый монстр принялся со мной заигрывать. Не как самец. Не по-взрослому. А как Роар в свое время – толкаясь, пихаясь, пытаясь сбить с ног и весело барахтаясь в снегу после того, как я его туда столкнула.
Никакой озлобленности он больше не демонстрировал, но все же предпочитал видеть меня кошкой, а не человеком. Так ему, видимо, было спокойнее. А может, что-то такое проскакивало в волчьих воспоминаниях, и он инстинктивно гнал от себя любые намеки на вторую ипостась, к которой, похоже, испытывал не самые теплые чувства.
Первое время меня эта ненормальная игривость раздражала – Рокхет был на себя не похож. А с другой стороны, заняться в долине все равно было нечем, поэтому, когда лохматый и на следующий день продемонстрировал готовность играть, я не стала отказываться, и мы неплохо провели время, от души вываляв друг друга в снегу.
Вскоре оборотень совсем освоился и быстро сообразил, за что надо потянуть и куда нажать лапой, чтобы открылась дверь, ведущая в ледник. Успел запомнить, что когда я меняю ипостась на двуногую, это значит, что скоро будет вкусный обед. Научился не трогать меня, когда зверь выказывал раздражение или неприязнь. Выяснил, в какие точки его можно лизнуть, чтобы кошак успокоился и перестал злиться. Уже привычно устраивался на ночь у меня под боком. И самостоятельно открывал-закрывал входную дверь, которая специально была устроена так, чтобы воспользоваться ею мог не только человек, но и достаточно рослый зверь.
Недели через полторы Рокхет окончательно оправился от ран, и возиться с ним стало еще интереснее. Помнил он или нет какие-то приемы из прошлой жизни, но в схватке один на один он, как выяснилось, мало в чем мне уступал. Недостаток массы он восполнял скоростью, отсутствие кошачьего коварства – природным чутьем на опасность. С ним даже в волчьей ипостаси было интересно соревноваться, а уж какая из него получилась грелка, я и вовсе молчу.
При этом, что удивительно, зачатки прежнего благородства он сумел сохранить даже в урезанном, так сказать, виде. Никогда не приступал к еде раньше меня, предпочитал сам добывать мясо из ледника, демонстративно укладывая его потом к моим ногам. Ел очень аккуратно, не растаскивая кровавые ошметки по всей кухне. Рычал, конечно, если я в этот момент неосторожно проходила мимо. Но все же уступал даме, если она, то есть я, просила. И только мыться в ванне ужасно не любил, поэтому всякий раз нахально сбегал на улицу и возвращался лишь после того, как кусачий морозец прихватывал даже его мохнатое, неплохо защищенное густой шубой тело.
Вообще, с ним оказалось на удивление легко делить дом и коротать долгие зимние вечера. Когда мне хотелось тишины, я забиралась с ногами в большое кресло, укутывалась в плед, а босые ступни ставила так, чтобы они утопали в густой шерсти и грелись о пышущего жаром оборотня.
Рокхет не возражал. Напротив, ему нравилось, когда по нему топчутся маленькими ножками. Порой даже пузо бесстыдное подставлял и беззастенчиво блаженствовал, когда его потихоньку чесали.
Все это было так непохоже на того Рокхета, которого я знала, что в один из дней я вдруг поймала себя на мысли, что в таком виде он нравится мне еще больше. Такой добродушный, покладистый, почти домашний. При этом на удивление галантный с дамой и терпеливый донельзя, хотя вот уж что-что, а это в нем вообще было трудно заподозрить.
Время от времени я, правда, с надеждой заглядывала в желтые волчьи глаза и молча вопрошала: не передумал ли он? И правда ли его человеческая ипостась безнадежно мертва? Но он смотрел в ответ лишь кристально чистым звериным взглядом, а в его зрачках ни разу не мелькнул даже намек на разум. Вообще ничего, понимаете? И от этого мне иногда становилось грустно. Видит богиня, я не хотела для него такой судьбы. И многое бы отдала, чтобы этот полузверь однажды осознал себя человеком. А с другой стороны, теперь он по-настоящему свободен. И похоже, доволен тем, что имел.
А между тем время гона неумолимо приближалось, и однажды из моей жизни вновь выпало несколько важных часов.
Это случилось днем. Во время очередной прогулки. Я просто закрыла глаза, а когда открыла, на улице уже царила ночь, разожженный поутру камин давно остыл, а я лежала на старой, затертой почти до дыр медвежьей шкуре и откровенно не помнила, как до нее добралась.
Открытие было ожидаемым, но все равно не слишком приятным.
Зверь после этого уснул и не захотел общаться на столь щекотливую тему. А волк неожиданно нашелся в углу. Насупленный, сердитый и, кажется, слегка на меня обиженный.
Я мельком его оглядела – вроде живой и даже не поцарапанный. Кровью не пахло, подозрительных следов на полу тоже не прибавилось. Кажется, идея держаться к нему поближе начала приносить плоды, и после первого полноценного оборота лохматый не пострадал. Будем надеяться, что и дальше не пострадает, если, конечно, не полезет куда не просят и не наступит мне случайно на хвост.
Пару дней после этого было тихо, но затем в один из вечеров зверь снова без предупреждения вырвался наружу. На час или чуть больше, не знаю, но ничего не сломал, никого не убил, и уже за это я была ему благодарна.
Волка на этот раз я отыскала на улице – по-прежнему невредимого, но изрядно нервного. При виде двуногой меня он впервые за все время искренне обрадовался, со всех лап примчался на зов и с таким облегчением прижался, словно в мое отсутствие пережил ужаснейший стресс и такого страху натерпелся, что прямо хоть плачь.
Я бедолагу пожалела, накормила, на всякий случай извинилась, потому что совершенно не помнила, чем же именно умудрилась его напугать. Ближе к ночи снова сменила ипостась и чуть не расхохоталась, когда враз насторожившийся волк отказался укладываться рядом.
Надеюсь, мой зверь не надумал до него домогаться, а то у нас возникнет проблема. Хотя, если бы он домогался, у волка на холке остались бы характерные отметины от зубов. А если бы лохматый еще и сопротивлялся, ему бы к тому же и когтями досталось. Да так, что к моему возвращению он бы точно не успел ничего залечить.
Следующие несколько дней прошли с переменным успехом.
Меня периодически выбрасывало из собственного тела, затем так же внезапно возвращало обратно, а волк теперь держался от меня на приличном расстоянии. Поначалу он еще шугался, явно не понимая, что происходит. Потом вроде бы даже привык. Каждый раз, когда я приходила в себя, озадаченно меня обнюхивал, но, похоже, усвоил, что можно делать, а что нельзя, когда у меня усиливается запах. И старался не нарушать установленные моим зверем правила, соблюдения которых тот требовал неукоснительно ото всех без исключения.
С волком в этом плане оказалось проще всего: сказали «нельзя», и он больше не преступал границ дозволенного, тогда как до людей и друидов порой долго доходило. Слишком велик был соблазн возразить где не надо, ввязаться в ненужный спор, попытаться доказать свою крутизну или возжелать занять главенствующую роль в стае.
Мой зверь этого категорически не терпел и если уж отдавал кому-то ведущую роль в отношениях, то лишь тогда, когда сам этого хотел. Эйлинон, кстати, этот урок так и не усвоил. Некоторые мои бывшие тоже имели с этим много проблем. А волк – ничего. Отвернулся, махнул хвостом и забыл, потому что воевать с самками в его народе традиционно было не принято, и он с воистину божественным терпением сносил любые мои капризы.
Вот уж и правда идеальный мужчина, не так ли?
Пожалуй, так, как с ним, мне никогда еще не было легко вступать в пору гона, да и после, когда приступы участились, волк почти ничем мне не досаждал. Когда я была раздражена, он благоразумно молчал. Когда мне хотелось его покусать, покорно подставлял мохнатое плечо. А когда я успокаивалась, мохнатый рыцарь тут же оказывался рядом и одним своим видом внушал уверенность, что на этот раз все пройдет хорошо.
Только когда меня стало выбрасывать из тела по нескольку раз в день, Рокхет проявил первые признаки беспокойства. Нет, на нем по-прежнему не оставалось ран или иных следов, говорящих, что мы не ладили. Но принюхиваться ко мне он стал намного настойчивее. А с определенного времени стал отказываться уходить даже тогда, когда это стоило бы сделать и когда обуявшее меня раздражение становилось таким сильным, что его буквально требовалось на кого-то выплеснуть.