Раскатистый смех здоровяка эхом отдается под каменной аркой.
– Рад, что ты вернулся, мастер Деррилд. Удачного тебе дня, – говорит сержант с улыбкой. Не раз и не два его взгляд задерживается на серебряных волосах Креслина.
Повозка и всадники едут дальше, по городским улицам. Дома здесь по большей части из обожженного кирпича, трехэтажные, с узкими фасадами, крутыми крышами и тяжелыми, закрытыми, несмотря на погожий весенний день, дубовыми дверями.
– Ну, Томас, ты у меня получишь! Ну, погоди! – высокий голос принадлежит мальчишке-оборванцу, несущемуся сломя голову за другим, который бежит по переулку наперехват катящейся повозке.
– Эй, смотри, куда едешь! – пронзительно кричит женщина в кожаной юбке.
– Смотри, куда лезешь! – рявкает в ответ Хайлин. Несмотря на замешательство вокруг женщины и детишек, Креслин переводит взгляд дальше, к следующему проулку, находящемуся локтях в тридцати впереди. То, что там их поджидают, он чувствует, даже не обращаясь к ветрам.
– В проулке, за углом, – бросает юноша Хайлину. – Там кто-то есть.
Он берется за лук и выхватывает из колчана стрелу. Хайлин резко натягивает поводья.
– Заставь их подойти к нам
Как только Деррилд останавливает мула, мальчишки, прекратив играть в догонялки, поворачиваются и спешат назад в переулок. Женщина порывается достать что-то из-за спины.
– Стой! – кричит Креслин. Его стрела наложена на тетиву. Женщина – впрочем, это вовсе не женщина, а худощавый юнец – роняет лук и нервно смотрит в проулок.
Креслин незаметно улыбается, заслышав донесшиеся оттуда торопливые удаляющиеся шаги. Прятавшийся за углом предпочел убраться, бросив и юнца, и мальчишек.
– Сбежал, – презрительно хмыкает Хайлин. – Кто-то решил, что раз нас не удалось застать врасплох, не стоит и затевать стычку.
– Пожалуйста... – умоляюще лопочет юнец, не отрывая взгляда от нацеленной на него стрелы.
– Пристрели паршивца, – грохочет Деррилд. – Нам тут незачем растить грабителей.
– А ну снимай чужую одежду, – командует Креслин. – Давай, живо. И стой там, у двери!
Хотя на улице не холодно, парнишку бьет дрожь. Что же до двоих мальчишек, то они, как рассеянно примечает Креслин, исчезли. Не иначе, нырнули в дырку в заборе или какую-нибудь другую лазейку.
– А дальше что? – спрашивает Хайлин.
– Подберем лук да поедем дальше. Сомневаюсь, чтобы этот малый напал на нас снова, а прикончим его – так придется объясняться по поводу трупа. Мне это ни к чему.
– Ишь, добренький выискался, – ворчит с козел Деррилд, однако же, выпустив на миг вожжи, подхватывает с мостовой упавший лук, перерезает тетиву и отбрасывает ставшее бесполезным оружие в сторону.
Они проезжают мимо трясущегося темноволосого юноши, оставшегося лишь в широких коротких кожаных штанах. Вперив в него взгляд, Креслин отчетливо произносит:
– Продолжай в том же духе, и, ручаюсь, ты не доживешь до следующего дня рождения.
Звук его голоса, чистый, как серебряный колокол, и раскатистый, как весенний гром, заставляет юнца вжать голову в плечи. Оба охранника бок о бок едут к перекрестку.
– Знаешь, – глядя в сторону, произносит Хайлин, – ты умеешь нагнать страху. Признаюсь, я поверил всему, что ты сказал тому сопляку. И он тоже.
– И правильно сделал, – отвечает Креслин. – Иногда на меня накатывает, и открывается вроде как второе зрение. Я многое вижу, только это бывает не всегда. И не обязательно тогда, когда нужно.
Он оборачивается через плечо, но незадачливого грабителя и след простыл.
– Да кто ты вообще такой? Маг-воитель?
– Хотел бы я быть им... – грустно смеется Креслин. – Впрочем, может, и не хотел бы.
– Эй, вы, – кричит охранникам Деррилд. – Хорош языки чесать. Приехали, вон склад.
– Знакомое местечко, – бормочет Хайлин.
Склад представляет собой каменное трехэтажное строение с высокой крышей, занимающее целый квартал. Превосходя по высоте ближайшие дома – мастерскую столяра, примыкающую к нему со стороны площади, и лавку галантерейщика со стороны городских ворот, оно превосходно гармонирует с белокаменными фасадами еще более внушительных зданий, образующих локтях в ста ниже по узкой улочке просторную площадь.
Принадлежащий Деррилду дом имеет три двери: широкие ворота вровень с мостовой, позволяющие заехать повозке, узкий, окованный железом и запертый дополнительный вход и – ближе к площади – парадное крыльцо из резного дуба под выкрашенным в синий цвет навесом.
Жилые помещения, судя по окнам, находятся на третьем этаже.
Хайлин спешивается у ворот и раздвигает легко скользящие в желобах створы. Креслин придерживает вороного коня, тогда как Деррилд заводит повозку внутрь, в полумрак помещения.
– Помочь? – вопрос Креслина обращен к Хайлину.
– Не надо, я сам закрою. Следуй за Деррилдом.
Оказавшись внутри, Креслин видит по правую руку от себя длинный ряд закромов, по большей части пустых. Правда, в одном он примечает глиняные кувшины с широкими горлышками: один треснувший и не закрытый, но все остальные заткнутые и целые. Лари и клети образуют два яруса, вдоль второго тянется огражденная перилами галерея, на которую ведут деревянные лестницы. Двери хранилищ второго этажа в основном заперты.
Креслин останавливается у задней стены, перед шестью стойлами. В одном, самом ближнем к двери, ведущей, как полагает юноша, в лавку или контору торговца, стоит вороная кобыла. Остальные пять не заняты.
Два высоких окна в задней стене и масляная лампа, висящая неподалеку от первого стойла, дают не так уж много света. Однако Креслин замечает, что помещение чисто выметено, да и отсутствие дурных запахов указывает на образцовый порядок в помещении. Шумный, крикливый и нескладный с виду Деррилд становится весьма серьезным и аккуратным, едва доходит до дела.
Креслину приходит на ум что, может быть, именно по этой причине ему удалось перевалить через горы Кандара без особых затруднений.
– Пошли!
Спешившись, Креслин заводит вороного мерина в третье стойло – оно кажется ему подходящим, – расстегивает подпруги, снимает и вешает седло, вытряхивает и складывает попону.
Вороной всхрапывает.
– Знаю, знаю... Дорога была долгая, ты устал. Но ничего, теперь отдохнешь.
– Зато тебе отдыхать рано, – замечает Хайлин.
– Знаю. Мы ведь должны развьючить мулов, верно?
– То-то и оно.
Поснимать с животных вьюки – дело недолгое, но потом приходится еще и таскать товары вверх по лестнице да раскладывать по ларям.
– Не туда! – распоряжается торговец. – Пурпурную глазурь неси в ту кладовку, следующую. А упаковки церапового масла носите по одной: разобьете, так хоть не две сразу. Масло складываем на втором этаже, пятая дверь от лестницы, что помечена зеленым листом.
– Там на двери надпись «церан»? – уточняет Креслин.
– Ну! – удивляется купец. – А ты откуда знаешь?
– Я умею читать, – отвечает бывший консорт. – Откуда же еще?
– Хм... надо же! Ты вроде не говорил...
– Так ты и не спрашивал.
С этого момента разгрузка идет живее: Деррилд вручает Креслину тюки, имеющие бирки с надписями, и юноша разносит их по соответствующим клетям, стараясь при этом не оступиться: он подозревает, что надписями снабжены упаковки самых дорогих товаров. Или бьющихся. Или, чего доброго, и дорогих и бьющихся.
Когда он затаскивает наверх последний кувшин с чем-то, называющемся, судя по бирке, «портент», по лбу его струится пот.
– Эй! – окликает Хайлин. – Ты заканчиваешь?
– Можно сказать, уже закончил.
Когда юноша спускается на первый этаж по деревянной лестнице без перил, Деррилд, стоящий у двери, ведущей в жилые помещения, жестом подзывает к себе обоих наемников:
– Вам причитается обед и постель, а поутру еще и завтрак. И расчет – с этим уладим после обеда.
– Как насчет лошади? – интересуется Креслин.
– Ну, малый! – с деланным изумлением восклицает купец. – Хоть ты и ловок махать клинком, но лошадь стоит подороже тебя.
Он отворачивается к Хайлину.
– Возможно, твоя лошадь стоит дороже меня, – спокойно говорит Креслин. – Но этот вороной всяко дороже твоего мышастого заморыша.
Деррилд кривится, но лицо его тут же разглаживается:
– Да, тут ты прав. Он дороже на пару серебряников, и один, так и быть, я тебе выплачу.
Теперь кривится Креслин.
– Ладно, ладно, – машет рукой купец, – так и быть, два серебряника. Больше дать не могу: больше четырех я не получу ни у одного барышника.
Чувствуя, что торговец трусит и говорит то, что считает правдой, Креслин кивает. Договорились. Два серебряника. Деррилд испускает тяжелый вздох,
– Вот и договорились. Ты, наверное, хочешь помыться. Хайлин покажет, где. А когда закончишь, обед будет на столе.
Он поворачивается с очередным тяжким вздохом.
– Хорошо, – фыркает наемник.
Креслин задумчиво скребет потную щетину на подбородке, удивляясь тому, что Деррилд, бывавший во всяких переделках торгаш, – и вдруг так струхнул. А насчет помыться – это да. И помыться, и побриться ему очень даже не помешает.
– А могу я где-нибудь выстирать свою одежонку? Не кожи, ясное дело, а все остальное?
– Поскольку прачечная в этом доме там же, где мы с тобой будем мыться, возражать, полагаю, никто не станет, – отвечает Хайлин, подхватывая свою торбу.
Креслин следует за ним. Охранников уже ждут две наполненные теплой водой ванны. Побрившись и помывшись, Креслин, в отличие от Хайлина, переодевается в чистое и начищает до блеска сапоги.
– Ты такой лоск наводишь, словно заявился в замок, – усмехается Хайлин.
– По сравнению с некоторыми местами, где мне довелось побывать, это и есть замок, – отшучивается Креслин, следуя за Хайлином в столовую.
Она выглядит внушительно: за полированным и лишь слегка потертым столом из красного дуба длиной в восемь локтей могут рассесться девять человек, причем не на лавках или табуретах, а на самых настоящих креслах, со спинками и подлокотниками.