Деррилд вручает каждому небольшой кожаный мешочек.
Креслин пересыпает монет в пояс, а потом, свернув кошель, прячет туда и его.
– Хайлин... покажешь Креслину, где лечь?
– Само собой.
– Тогда до утра. Мне еще надо повозиться с книгой.
Прихватив свой мешок, Креслин поднимается за Хайлином по узкой лестнице на третий этаж и входит в освещенную настенной масляной лампой комнату, обстановку которой составляют две узкие койки и высокий стол с полками под столешницей, где можно разместить заплечные мешки и прочую ручную кладь.
– Ну, может, ближе к ночи увидимся, – говорит Хайлин, поставив на полку свою котомку.
– А ты собираешься спать в другом месте?
– Как выйдет. Это зависит... короче, мне нужно кое-кого повидать. Кроме того... – Хайлин улыбается. – Сомневаюсь, что Деррилдовым девчонкам понравится, если им вздумается продолжить разговор «насчет сладенького», а я буду отираться поблизости и мешать. Кстати, тебе которая больше глянулась?
Креслин качает головой:
– Глянулась? Да я...
Хайлин ухмыляется и уходит. Но едва стихает скрип ступеней под его ногами, как юноша слышит приближающиеся шаги. Почему-то, хотя, возможно, то был всего лишь сон, ему вспоминается Мегера.
В дверь просовывается белокурая головенка.
– Привет, Виллум, – смеется Креслин. – Зашел пожелать спокойной ночи?
Мальчонка умыт, и на нем чистая рубашка.
– Слушай, ты много народу поубивал? Дедушка сказал, что ты лучший боец, какого он видел.
Креслин вздыхает:
– Ну, убил несколько...
– А сколько? Ручаюсь, целую уйму!
Юноша качает головой:
– В убийстве нет ничего хорошего, Виллум. Куда лучше вырасти и стать почтенным торговцем, как твой дедушка.
Позади мальчугана в дверном проеме появляются еще две светлые головки.
– Весьма глубокое суждение для столь молодого человека, – улыбается Виердра. – Виллум, скажи: «Доброй ночи».
– Доброй ночи.
– Доброй ночи, Виллум.
Подхватив сынишку, Виердра исчезает. А вторая гостья – Лоркас, с маленькой гитарой в руках – остается.
– Неужто Виллум прав? Ты действительно перебил кучу людей?
– Убить одного – это уже и так слишком много.
Креслин жестом указывает девушке на кровать Хайлина, но тут же спохватывается:
– Или, может быть, спустимся вниз?
Лоркас тихонько прикрывает дверь и садится напротив него. Креслин видит, что у нее карие глаза. И понимает: на его вопрос она предпочла не ответить.
– Ты говорил, будто играл для себя. Может, и мне сыграешь? Песню или какую мелодию...
Отказать в такой просьбе Креслин не в состоянии. Взяв гитару, он перебирает струны, оценивая инструмент. Хороший, некогда наверняка принадлежавший настоящему музыканту. Под его пальцами ноты окрашиваются серебром, воспринять которое видимо дано лишь ему одному.
«...из тех, какие играют в ваших краях...»
Креслин незаметно улыбается: сомнительно, чтобы Лоркас вдруг понравились боевые марши Западного Оплота. Что же сыграть? На ум почему-то приходит песня, слышанная при дворе Сарроннина. Медленно, очень медленно, он начинает...
– Ты не проси, чтоб я запел,
Чтоб колокольчик прозвенел!
Мой стих таков, что горше нет:
Ничто и все – один ответ!
Ничто и все – один ответ!
Любовь сияла белизной
Голубки белокрылой,
Но так прекрасен был другой.
Что разлучил нас с милой.
Нет, не проси о том пропеть;
Не может голос мой звенеть.
Ведь счастья нет – и солнца нет!
Ничто и все – один ответ!
Ничто и все – один ответ.
И ночь окутала мой взор,
Черна, как туча грозовая,
Где ярко молния сверкает
И освещает лжи позор.
Так не проси, чтоб я пропел,
Чтоб колокольчик прозвенел.
Мой стих таков, что горше нет!
Ничто и все – один ответ!
Ничто и все – один ответ!
Короткая песня отзвучала. Креслин встает, кладет гитару на высокий стол и снова усаживается на краешек кровати. Лоркас подается вперед:
– Да откуда ты такой взялся?
– С Крыши Мира, – отвечает уставший от лжи и притворства Креслин. – Из Западного Оплота.
– А я думала, что тамошние бойцы – женщины, – девушка растерянно хмурится, но тут же заправляет за ухо выбившуюся прядку и улыбается.
– Так оно и есть.
– Но ты-то ведь настоящий боец. Хайлин – и тот сказал, что не хотел бы с тобой столкнуться, а он никогда никого не боялся. А отец и вовсе смотрит на тебя, как на демона.
– Ну, это длинная история...
– Можешь не спешить, – она пододвигается к нему поближе. – Время у нас имеется. Хайлин сегодня не вернется, а Виердра ничего не скажет.
– А твой отец?
– Мама его от себя и на шаг не отпустит.
Креслин усмехается. Что на востоке, что на западе – некоторые вещи повсюду одни и те же.
– Меня зовут Креслин... Я родился в Черной башне... хм... Испытания? Так вот... Наверное, они знали, – он отвечает на ее вопросы, но иногда несколько невпопад: его отвлекают собственные мысли. – Эмрис не хотела обучать меня искусству клинка, она всегда была против. А Хелдра – у той имелись собственные причины... Нравился ли мне кто-нибудь? Может быть, Фиера, но она была только стражем... прежде всего стражем, – поправляется юноша, вспомнив обжигающий поцелуй у башни.
Лоркас, теплая и нежная, сидит рядом и слушает исповедь его короткой жизни. На ней та же голубая туника, что была за обедом, только волосы теперь распущены.
Как-то само собой выходит, что они откинулись на подушки, и его рука – удивительное открытие – обвивает ее талию. О некоторых вещах – таких, как Сарроннин или ночной визит Мегеры, – юноша предпочитает умолчать.
– Так ты, выходит, самый настоящий принц!
Креслин смеется: рядом с ней ему легко и спокойно.
– Не совсем. Только Ллиз может стать следующим маршалом, да и то должна подтвердить пригодность к правлению. Ей не обязательно быть лучшей среди бойцов, но она обязана владеть клинком не хуже любой из старших стражей и знать еще кучу всякой всячины... насчет торговли, политики... всего на свете.
– А ты любишь свою сестру?
– Иногда. А порой она становится совсем как маршал.
– Почему ты всегда говоришь «маршал», а не «мама»?
– Она никогда не позволяла мне назвать ее мамой.
– Но... как я понимаю, позволив тебе изучать боевые искусства, она пошла против обычая. Наверное, это далось ей непросто.
– Ну, можно, наверное, взглянуть на это и так... – Креслин прислоняется к щеке Лоркас, закрывает глаза, а когда заставляет себя открыть их, произносит:
– Все. Пожалуй, больше я рассказывать не могу.
– Вот как? – она поворачивается, обнимает его, он чувствует нежную сладость ее губ и сжимает ее в объятиях.
А потом понимает, что лучше поскорее отпустить ее. И отпускает. Лоркас мягко отстраняется и произносит:
– Если ты не обещал...
У юноши отвисает челюсть.
– Думаешь, мы не знаем, что у отца на уме? – весело, но без насмешки говорит она, а потом, одарив Креслина еще одним поцелуем, добавляет: – Кроме того, тебе наверняка предназначена принцесса. И ты ее стоишь.
– Но...
– Вспоминай меня. Почаще...
Лоркас исчезает почти так же незаметно, как и пришла. Креслину кажется, что теперь он чуть лучше понимают, что же имеют в виду мужчины востока, когда произносят слово «женщины» и многозначительно покачивают головой. Вконец обессиленный, едва успев стянуть сапоги, раздеться и, послав язычок ветра затушить лампу, он проваливается в глубокий сон. Без сновидений.
XXVIII
Креслин берет свою котомку и закидывает за спину.
– Жаль, паренек, что я не могу оставить тебя при себе, – негромко бормочет Деррилд. – Но торговля вовсе не такое доходное дело, как думают некоторые.
Креслин кивает:
– Понимаю.
Он понимает, что Деррилд не может оставить его в своем доме по ряду причин, и одна из них – белокурая девушка, находящаяся сейчас в соседней комнате. Приладив мешок и убедившись, что может без труда дотянуться до вложенного в заплечные ножны меча, юноша еще раз спрашивает:
– Так, по-твоему, лучше Герхарда не найти?
– Только Герхард ездит в Фэрхэвен регулярно и только он зарабатывает на этих поездках деньги. Каким способом – ведомо разве что демонам, так что советую тебе держаться настороже. Но если он наймет тебя, ты поедешь верхом, а это быстрее, чем топать на своих двоих. И дешевле, чем платить за фургон, – Деррилд пожимает плечами, повторив еще раз: – Будь осторожен, приятель, – и направляется к двери.
Намек понят. Креслин делает шаг в том же направлении.
– Отец? – на лестнице из кухни появляется Лоркас. – Креслин нас покидает?
– Да, – отвечает юноша, хотя вопрос обращен не к нему. – Пора и честь знать; погостил – и в дорогу.
– Тогда мне нужно попрощаться.
Обойдя отца, она подходит к Креслину, обнимает его и целует прямо в губы, да так, что юноша отвечает на поцелуй, прежде чем успевает вспомнить о присутствии Деррилда.
Когда она отстраняется, Креслин моргает.
– До свидания... – голос ее нежен и печален: в интонации чувствуется уверенность – никакого свидания уже не будет.
– До свидания, – эхом откликается неожиданно охрипший Креслии. Девушка стоит неподвижно, но когда он упавшим голосом еще раз повторяет: «До свидания», она стрелой взлетает вверх по ступеням.
– Ну, пожалуй, тебе пора.
Креслин кивает, бредет к двери и едва не спотыкается о порог.
– Обратись к Герхарду.
– Непременно.
Дверь закрывается, едва он переступает порог. Креслин оглядывается на дом, но не видит в окнах ни одного лица.
Деррилд предложил обратиться к Герхарду, и Креслин, за отсутствием каких-либо иных идей, намерен последовать этому совету. Юноша прекрасно понимает: хотя торговец принял его хорошо, взбреди ему в голову задержаться, хозяйское радушие живо сойдет на нет.