Левую руку опаляет огнем, однако это не прерывает движения клинка по смертоносной дуге.
«...регенты!.. регенты...»
Креслин разворачивается, направляя лошадь вверх по песчаному склону и срубая на скаку еще одного противника.
Останавливается он, лишь осознав, что на песчаной возвышенности не осталось ни одного живого норландца, там только Хайел, Клеррис и их солдаты. Русоволосая воительница торопливо осматривает тонкий порез на руке Мегеры.
– Это ерунда, – говорит запыхавшаяся Мегера. – Едем дальше.
Кивнув, Креслин направляет Волу туда, где между увязшими в песке форштевнями двух норландских фрегатов обороняется самая большая группа островитян. Он чувствует пульсирующую боль в руке Мегеры, но это не мешает ему, подняв меч, устремиться на подмогу теснимым воинам Отшельничьего.
«...регенты... регенты...»
Сразив еще одного врага, Креслин разворачивается, и в его плечо вонзается стрела с красным древком. Еще не успев в полной мере ощутить боль, он вскидывает глаза и видит на палубе дальнего норландского корабля почти дюжину лучников.
– Цельте в того, с серебряной макушкой! В него и в рыжую!
Боль пронзает правую руку Креслина, и ему с трудом удается удержать меч. А Мегера уже безоружна, и обе ее руки горят огнем.
Не видя выхода, Креслин роняет клинок и, развернув свою вороную, хватается за ближайшие из высоких ветров, чтобы обрушить на врагов их силу.
– Не промажь! В серебряную башку! – слышатся крики стрелков, заглушаемые воем усиливающегося с каждым мгновением ветра.
Упав на шею кобылы, юноша из последних сил скручивает воздушные потоки.
Рядом с судном, с которого летят стрелы, вспыхивает молния.
– Целься лучше!
Он тянет на себя приближающийся шквал, когда очередная струя обжигает его – или Мегеры? – правое бедро.
– Спасайте регентов!
Паника в голосе Хайела заставляет Креслина буквально вывернуться наизнанку, напрячься выше высочайшего предела своих возможностей.
Вороная кобыла взбрыкивает и спотыкается, но обожженная рука всадника крепко удерживает повод.
Ледяной шквал обрушивается на судно, скашивая стрелков одним смертоносным взмахом.
Креслин осаживает лошадь, ожидая, что будет дальше. Крики и лязг мечей стихают, и он остается с болью не своих ран и с окружающей его тьмой.
– Господин регент!
– Да? – Креслин не видит говорящего и не ощущает рельефа местности, но слышит, что голос доносится как бы снизу.
– Что нам делать?
– А сколько народу у нас осталось?
– Около половины.
– А норландцев?
– Господин... ты перебил их всех... и нескольких наших.
Невидящие глаза Креслина жгут стыд и отчаяние.
– Соберите лошадей. И всех наших солдат. Тем, которые еще не ввязались в стычки, скажите, чтобы они этого не делали. Не надо нападать, лучше подождать, пока земля сама не вынудит норландцев, да и всех прочих, сдаться. А это будет, вот увидишь, – Креслин умолкает, но прежде чем его собеседник успевает вымолвить хоть слово, добавляет: – Мне следовало подумать об этом пораньше. Тьма, с этой землей и у нас-то достаточно хлопот.
Голова юноши идет кругом, и он едва успевает ухватиться за край седла.
– Господин...
– Мегера? Как она?
– Целительница... Она осматривает ее. Но, господин... Они же вон там, в двух шагах...
Креслин пытается развернуть лошадь так, чтобы хоть создать впечатление, будто он смотрит в нужном направлении. Ему приходится бороться и с болью, жгущей его плечо, руки и ноги, и с наплывающей, грозящей поглотить его тьмой. Вцепившись в гриву Волы, он отчаянно продолжает бороться – хотя силы неравны.
CXXXIX
– Никто никогда не видывал подобного шторма, – бормочет Райдел, почти не шевеля толстыми губами.
– Не то слово! – бросает Хартор. – В Тирхэвене, в сотнях кай от сердца бури, снесло волнолом и раскатало пристань. От половины портовых построек не осталось и следа. Даже в Лидьяре – а это внутри Большого Северного Залива! – некоторые портовые склады попросту вмяло в землю.
– Но на Отшельничьем не сорвало и ветки.
– Конечно, бурю-то вызвал Креслин. А этот идиот Гайретис уверял, будто этому Буреносцу такое не по силам.
Глядя в глаза Высшему Магу, Райдел разводит руками:
– Но Гайретис поплатился за свою самоуверенность, не так ли?
– Мне следовало послать его на Отшельничий. Он хотел, чтобы Креслин победил.
Райдел предпочитает промолчать.
– И как теперь, после всего случившегося, хоть кто-то сможет отказаться торговать с Креслином? Или попытаться его обмануть?
Райдел по-прежнему отмалчивается, отвернувшись к окну.
– Можешь ли ты, не кривя душой, сказать, что мы по-прежнему сильны?
– Это как посмотреть, – решается заговорить молодой советник. – Хидлен почти полностью лишился флота, Кертис и Остра – тоже. Мы в лучшем положении, чем кто-либо, не считая Сарроннина.
– Итак, – качает головой Хартор, – теперь все будут следить за каждым нашим шагом.
– Нашим и Риессы, – напоминает Райдел.
– Прекрасно. Одним ударом Креслин превратил Кандар в континент, где на западе господствует Предание, а на востоке правят Белые, но обе державы вынуждены склоняться перед проклятым островом, на котором едва-едва наберется полторы тысячи жителей. Только и остается надеяться, что он умрет молодым.
– Прок от этого будет лишь в том случае, если он умрет вместе со своей Белой ведьмой, причем не оставив ребенка. И даже тогда, как полагал Гайретис... Хочу сказать, что даже в таком случае я не был бы уверен...
– Ты о чем? Что имел в виду наш дорогой безвременно ушедший брат?
– Ну... Даже после этой немыслимой бури дожди идут там, куда их направил Креслин.
– О...
– То, что он сделал, сделано всерьез и надолго.
Неожиданно Высший Маг разражается хриплым смехом.
– И все-таки, – говорит он, теребя амулет, – дела могли обернуться куда хуже. Во всяком случае, для меня. Думаю, при нынешних обстоятельствах никто не позарится на мой пост.
Райдел смотрит в окно, потом опускает глаза на каменный пол.
Хартор медленно качает головой. На западе светит холодное солнце, но засуха миновала. Через некоторое время маг выпускает из пальцев амулет, но от окна так и не отворачивается.
CXL
Силясь пробудиться, Креслин открывает глаза, но ничего не видит. Тьма окутывает его, обволакивает, окружает, как воздух, которым он дышит, не выпуская из своей хватки.
Креслин открывает рот, и с сухих потрескавшихся губ срывается невнятный хрип. Креслин пробует еще раз, и ему все же удается выдавить:
– Мегера...
Крепкие руки усаживают его, обкладывают подушками.
– Выпей это.
К губам подносят чашку, и в ноздри проникает запах теплого бульона.
– Что с Мегерой?
– Пей, кому сказано! Тебе нужно поправляться, и поскорее.
Креслин машинально глотает жидкость, только сейчас полностью осознавая, что ощущает пульсирующую боль не в своих ранах, а значит, из них двоих Мегера пострадала больше. Он делает очередной глоток, судорожно размышляя о том, как ей помочь.
– Нет! – рявкает Лидия.
Вздрогнув от неожиданности, юноша проливает бульон себе на грудь.
– Может быть, потом, когда ты окрепнешь, – говорит целительница уже не так резко, – но сейчас твое вмешательство может убить вас обоих.
– Но, – сбивчиво бормочет он, – если она...
– Креслин, – мягко, но настойчиво прерывает его Лидия, – должна признаться, что она в очень тяжелом положении, но самое лучшее, что ты можешь сделать сейчас, – это постараться не усугублять его. Ей достаточно собственной боли, избавь ее еще и от твоей. Вспомни, что ее связь с тобой существует дольше, чем твоя с ней. Хотя ты сделал связь двусторонней, противоположные потоки еще не уравнялись по силе. Прошу тебя, не тяни из нее энергию. Ты достаточно силен, чтобы с этим справиться.
– А как ты прочла мои мысли? – спрашивает он.
– Я просто догадалась, и это было вовсе не сложно. Особенно когда в стремлении помочь ей ты так исказил равновесие хаоса и гармонии, что разодрал в клочья полнеба и едва не убил себя. Потом, лишившись чувств, ты в бреду беспрестанно винился перед ней, а как только пришел в себя, первым делом произнес ее имя.
– Так глупо... снова...
– Нет. На сей раз это моя вина. Я переживала за Клерриса, а ты просто хотел мне помочь. И поспешил на помощь, не раздумывая. Ты никогда не раздумываешь, если твои близкие попадают в беду. Как, впрочем, и все мы. Я тоже не заботилась тогда о последствиях. А сейчас – пей и отдыхай. Обещаю, если твоя помощь действительно понадобится, я скажу.
– Правда?
– Не сомневайся.
Допив бульон, Креслин откидывается на подушки, но сон не идет. Время, судя по всему, дневное, но молодого мага окружает непроглядная тьма, и лишь по плеску прибоя да благодаря неким чувствам, которые трудно определить, он догадывается, что находится в собственной комнате, но лежит не на привычном топчане, а на какой-то большой кровати.
Юноша пытается нащупать переднюю спинку кровати, но дрожащие руки почти не повинуются, и вдобавок малейшее усилие ощутить окружающее пространство приводит тьму в движение. По-прежнему незрячий, он воспринимает невидимые черные волны.
Ногу и обе руки юноши вновь пронзает боль – боль Мегеры, столь сильная, что собственная рана в плече кажется чуть ли не комариным укусом. Креслин закрывает глаза, но жжение в них от этого не проходит.
Сон подкрадывается незаметно, точно так же приходит и пробуждение. Стоит ему проснуться, как к губам тотчас подносят чашку.
– Выпей!
– Погоди...
Он облизывает губы, пьет и прислушивается к своим чувствам. Боль в руках кажется уже не столь сильной... хотя, может быть, он просто с ней свыкся?
– Как Мегера?
– Кажется, ей получше, – говорит Клеррис.
– Но не особо, да?
– Не настолько, как бы хотелось. Выпей еще.
Осушив чашку с теплой жидкостью, Креслин прокашливается.