Креслин касается ветров и приводит воздух в комнате в движение, хотя и знает, что за это придется заплатить головной болью.
– Я не отказался и от ветров, – говорит он.
– Э... да, мы поняли... но есть еще одно...
– Я отказался от использования клинка, но здесь, – следует кивок в сторону Шиеры, – найдутся обученные так же, как я, и имеющие гораздо больший опыт. Недавние события показали, что военное дело лучше оставить настоящим профессионалам.
– У вас есть еще вопросы? – спрашивает Мегера ледяным тоном, хотя и ее, и Креслина подташнивает оттого, что ответ им известен.
– Э... не... не насчет слухов, милостивая госпожа.
– Дело в том, – вступает второй посол, – что тиран поручила нам разузнать о возможности закупки некоторых товаров, таких, как пряности. А после вашего тоста я пришла к выводу, что она могла бы заинтересоваться и поставками вашего зеленого бренди.
– Мы все обдумаем и постараемся решить ко взаимному удовольствию, – говорит Креслин, глотая усмешку. – А сейчас желаем вам всего доброго.
– Ты!.. – бросается на мужа Мегера, стоит послам уйти. – Да ты... ты вел себя хуже, чем Риесса.
– Вот уж не думал, что тебе это не понравится.
– Как бы то ни было, – встревает Лидия, – а выступил он удачно. Вроде и учтиво, и страху нагнал.
– Когда мы посетим их корабли?
– Я бы предложил не тянуть, – говорит Хайел. – Если, конечно, вы не хотите заставить их несколько дней подождать да понервничать.
– Давайте не откладывать дело в долгий ящик. Они не начнут разгрузку до нашего визита, а кое-кому из нас уже обрыдла кукурузная мука.
CXLIII
Креслин и Мегера спускаются по лишенным перил сходням. Он шагает так уверенно, что решительно невозможно догадаться, чего это ему стоит.
«...не больно-то похож на слепого...»
«...заткнись, идиот! Говорят, он умеет слышать любой шепот. Даже вчерашние сплетни!..»
Ну, как тут выдержать! Дойдя до пристани, Креслин оборачивается к кораблю и кричит:
– Не вчерашние, болваны! Только сегодняшние!
С борта слышится:
«...ох, ничего себе...»
«...говорил же я тебе, дураку...»
– Перестань дурачиться! – шипит на мужа Мегера. Бочком, мимо подвод и стражей, прибывших для разгрузки, Креслин протискивается к восточной оконечности старой пристани, на ходу объясняя:
– Это не повредит, раз уж кто-то проговорился им насчет моей слепоты. Потому как если никто не проболтался, значит, она бросается в глаза.
– Понимаю, но все равно...
– И вообще, какое это имеет значение, если они по-прежнему верят в мою способность управлять ветрами?
– Возможно, и никакого.
– Тем паче что ежели приспичит, ты и сама сможешь устроить вполне приличную бурю.
– Им это неизвестно, и сомневаюсь, что моей сестрице следовало бы об этом знать.
– Она уже знает, – говорит Креслин, огибая запряженного коня. – Белые это проведали, и она, надо думать, тоже. Таким же способом, – уже направляясь к конюшне гостиницы, он со смехом добавляет: – Разве не ясно, что весь этот груз предназначен не мне, а тебе? Тебя Риесса опасается куда больше, чем меня.
– Это печально.
– Знаю.
– Так или иначе мое приданое – или, говоря иначе, свадебный подарок – преподнесено лишь потому, что она нас боится.
Добавить к сказанному нечего. К тому же от длительного напряжения, позволявшего Креслину не потерять равновесие и сохранить ориентацию, у него разболелась голова. Он приноравливает шаги к шагам Мегеры и молчит. Они садятся в седла и отправляются в цитадель.
С северо-запада тянет влагой и прохладой. Касма и Вола, цокая по камням копытами, везут регентов в мощеный внутренний двор.
Спешившись, Креслин идет первым, ибо хорошо помнит каждую ступеньку лестницы, ведущей в совещательную палату. Там регентов дожидаются Клеррис, Лидия, Хайел и Шиера.
– Как прошел визит? – спрашивает Шиера. Регенты садятся. Мегера отвечает:
– Они вели себя с подобающим почтением. Предлагали показать все – или почти все, – чем набиты их трюмы, но мы любезно отказались, сказав, что верим им на слово.
– Думаю, это заставило их понервничать еще больше, – усмехается Шиера.
– У меня сложилось такое же впечатление.
– Ну, это послужит славным дополнением к представлению о могущественных и таинственных регентах.
– Не нужно нам здесь никаких регентов, герцогов, тиранов и тому подобного, – заявляет Креслин, качая головой. Темнота вокруг, похоже, начинает кружиться. – Будет больше проку, если мы останемся Советом. Вместе у нас все получалось куда лучше.
– Но только потому, что возглавлял наш Совет ты, – указывает Шиера.
– Чепуха! Любой из вас мог бы справиться лучше.
– Извини, но вот тут я с тобой категорически не согласен, – заявляет Клеррис не без раздражения в голосе. – Категорически. Совет – дело хорошее, но только во главе с тобой или с Мегерой.
– Прекрасно. Вот пусть Мегера и возглавляет: уж она-то всяко подходит для такого дела лучше меня, – ощутив, как скручиваются внутренности, Креслин понимает, что это ощущение передалось ему от Мегеры.
– Не обессудь, суженый, но я не согласна.
Креслин поджимает губы и молчит, предоставив ей возможность высказаться.
– Спасибо, – говорит она. – Я исхожу из следующих соображений. Во-первых, нравится тебе это или нет, большинство народов отнюдь не привержено Преданию. Во-вторых, наличие Совета, состоящего наполовину из женщин, устроит Сарроннин и Южный Оплот. В-третьих, это ты, а не кто-то другой, являешься прославленным и грозным Магом-Буреносцем, потопившим в одиночку несколько флотилий. В-третьих, если Совет возглавишь не ты, это создаст почву для слухов насчет того, что либо ты совсем плох, либо этот Совет – просто фикция.
– А если я встану во главе, так они решат, будто этот Совет – не более чем фарс.
– Его будут считать совещательным органом при твоей особе, а вовсе не фикцией и не фарсом, – замечает Лидия.
– Что позволит Совету решить вопрос о преемственности власти, если...
Креслин и Мегера одновременно кивают, не дав Клеррису договорить. Совершенно очевидно, что ни один из них не переживет другого.
– Итак, суженый, – улыбается Мегера, – верховенствовать в Совете придется тебе.
– Замечательно. Слепому самое место в поводырях.
– Для мага это не столь уж важно, тем паче что ты держишься вовсе не слепцом.
– За исключением того, что мне уже не взяться за меч.
– Сомневаюсь, чтобы у тебя возникла такая необходимость, – сухо роняет Лидия.
Креслин борется с неожиданным приступом головокружения – не своим, а Мегеры. Правда, приступ быстро проходит, но сменяется другими неприятными ощущениями – неуверенностью, стремлением поскорее покончить с делами...
– Кто еще войдет в Совет? – решается спросить Хайел.
– Пока хватит и нас шестерых. А других мы можем привлекать, когда будут требоваться их познания.
– Вот видишь, все-то ты знаешь. Уверена, во главе Совета лучше всего стоять тебе.
«...во всяком случае, номинально...»
Креслин вздыхает. Слепой ты, зрячий, а кое-что не меняется никогда.
CXLIV
К востоку от Черного Чертога слышится мягкий плеск набегающих на песок у подножия утеса волн. Лицо ласкает прохладный, напоенный влагой ночного дождя ветер.
Ограды Креслин не видит, но обостренные чувства подсказывают ему, где она находится, и он садится на уложенные его руками камни, подставив лоб лучам восходящего солнца. Однако увидеть светило ему не дано, и потому юноша, не открывая глаз, прислушивается к звукам моря.
Пронзительный крик кружащей над побережьем чайки заставляет его поежиться. Лишний шум ни к чему, ибо Мегера еще спит, а сон очень нужен – и ей, и их дочери, которую она носит.
К чайке присоединяется другая, но крики становятся тише, по мере того как обе улетают все дальше. Ветерок стихает, но и солнышко перестает пригревать, скрывшись за приплывшими с запада облаками.
Потом поднимается новый ветер, холоднее недавнего. Он предвещает дождь, который, как знает Креслин, прольется попозже днем.
– Суженый!
Мегера подходит, осторожно ступая по влажным камням и держа в руках какой-то предмет – довольно большой, но чтобы разобрать, какой именно, чувства Креслина недостаточно остры.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он.
– Чуточку усталой, но Алдония говорит, что это нормально, – она садится рядом, аккуратно положив свою ношу неподалеку. – Какой прекрасный...
«...прости... какая же я дура...»
– Ничего. День и вправду прекрасный – это под силу определить даже мне. Воздух свежий, бодрящий, а пока не наползли тучи, я даже грелся на солнышке.
– Можешь ты кое-что для меня сделать?
– Что? – хмурится Креслин. – Конечно, одеваюсь я сам и даже ухитряюсь ходить не падая, но чтобы СДЕЛАТЬ...
– Креслин!
«...хватит!.. перестань себя жалеть...»
Знакомая резкость непроизнесенных слов – как это все-таки на нее похоже! – вызывает у него улыбку.
– Ладно. Попробую не жалеть. Если получится.
– На, попытайся... – она вкладывает что-то ему в руки, и он с удивлением узнает гитару.
– Но...
– Для этого ведь не нужно видеть.
«И правда», – думает Креслин, касаясь пальцами струн. Почему он так долго избегал музыки?
– У тебя были на то причины, но сейчас не стоит об этом вспоминать. Просто сыграй и спой мне песню. Любую песню.
«...пожалуйста...»
Боль в ее голосе режет его сердце. Креслин нашаривает гриф и берет первый аккорд.
...На побережье восточном, где пены белые клочья,
Прислушайся к песне ветра, к земле опустив очи,
Солнечный свет ясный любит ветер восточный,
А западному милее тьма и прохлада ночи.
А северный ветер студеный веет один где-то,
А я, тобою плененный, дневного боюсь света.
Сердце мое похищено тобою в ночи ненастной,
И огни, тобою зажженные, дольше солнца не гаснут...