Замерзшие зимой реки имели большое значение. Поскольку первые нормальные дороги появятся в этих краях только лет сто спустя (и то стараниями ордынских баскаков), то в качестве средств коммуникации использовались реки. Летом по ним плавали на ладьях, а зимой использовали в качестве санного пути. Если двинуться вниз по течению Рановы, то попадешь к месту ее слияния с Проней, а уже сама Проня впадает в Оку совсем недалеко от Старой Рязани – можно сказать, что там просто рукой подать. Сиди себе в санях, глазей по сторонам на проплывающие мимо по обеим берегам реки вековые боры и изредка попадающиеся на пригорках небольшие деревеньки (половодья-с). Только вот путь этот крайне извилист и в несколько раз длиннее, чем просто проехать по дороге, соединяющей между собой два населенных пункта. А еще среди этих речных меандров легко устраивать засады и готовить прочие неприятности незваным гостям. Ведь и воевали тут зимой тоже на речном льду…
Тем временем потеплело, но захватчикам от этого легче не стало. Днем под ярким солнцем поверхность снега слегка оттаивала, а ночью этот влажный снег смерзался в ледяную корку, режущую не хуже битого стекла. Бату-хан шипел, плевался и всякими другими путями выражал свою ярость, но ускорить движение своего войска не мог. Будто сама эта лесистая и болотистая земля, противная любому честному монголу, тысячами рук хватала за ноги коней и людей, не давая им двигаться дальше. На подходах к истокам Рановы войско Бату-хана среди белого дня воочию увидело своих первых мангусов.
Три сотни* одетых во все белое всадников на высоких конях, едва касающихся копытами поверхности сугробов, бесшумно проехали на виду всего войска вне досягаемости дальности действия монгольских луков. Призрачная рать выглядела грозно и внушала трепет – странные существа непостижимым образом внезапно появились неизвестно откуда, явно собираясь внести существенные коррективы в планы завоевателей. Бату-хан сам увидел их воочию и, будучи неплохим наездником, понял, что даже летом, на поверхности гладкой как стол степи, мощные и длинноногие кони мангусов шутя ушли бы от маленьких лохматых монгольских лошадок. Оценил он и рослые плечистые фигуры чужих воинов, а также их длинные мускулистые руки, под стать которым были и висевшие у седел длинные прямые палаши. Прямое столкновение с мангусами, даже без учета их колдовства, тоже не сулило его воинам ничего хорошего. Им оставалось надеяться только на луки, стрелы из которых за четыреста шагов с легкостью пробивали панцирного всадника; но вскоре стало ясно, что и эти надежды были тщетными.
Примечание авторов: * один рейтарский и два уланских эскадрона бойцовых лилиток основного состава.
Состоявший при нем мерзопакостный Гуюк-хан, злейший враг Бату, постоянно напоминающий о том, что в жизни не все так прекрасно, как хотелось бы, тоже вышел из своего шатра. Увидел белых всадников, он тут же принялся осыпать насмешками командующего западным походом Бату-хана, говоря о том, что тот спокойно смотрит на проезжающих мимо урусутов, как будто он не воин и хан, а старая бессильная баба.
Бату-хан, прищурив и без того узкие глаза, повернулся к беснующемуся Гуюку.
– Если ты не баба, – с предельным равнодушием в голосе сказал он, – то тогда возьми своих телохранителей и привези мне головы этих наглых урусов. В противном случае отправляйся обратно в Каракорум, чистить сапоги своему великому отцу*.
Примечание авторов: * Угэдей, отец Гуюка, был вторым сыном Чингисхана, и на тот момент являлся верховным каганом всех монголов. Должность по большей части номинальная, потому что связанность монгольской империи, раскинувшейся от Волги и Ирана на западе и до Китая и Кореи на востоке, была даже меньше, чем никакой, но моральный авторитет Великий каган пока чтоимел весьма значительный.
Гуюк-хан дураком отнюдь не был и тут же понял, насколько ловко Бату столкнул его в его же собственную ловушку, ведь этот разговор происходил в присутствии всех остальных темников, в том числе и пользовавшегося всеобщим уважением Орды-ичена, который в ответ на подначку только одобрительно покачал головой. Пришлось Гуюку под пристальными взорами присутствующих садиться на коня и, свистнув своим тургаудам-телохранителям, рукоятью камчи указать то направление, в котором им следовало атаковать и умирать. За несколько последних дней ранее мягкий и пушистый снег изрядно осел и уплотнился, но все равно коротконогие мохнатые кони проваливались в него по колено, а иногда и глубже, из-за чего были вынуждены идти в атаку шагом, как ни понукали их к галопу горячие степные всадники.
– Дурацкое занятие, – вполголоса заметил Орда-ичен, – от такой атаки, наверное, увернулась бы и стельная корова.
Но белые мангусы не стали уворачиваться. Увидев такую экзотическую атаку монгольских* джигитов, они развернулись навстречу им, встав в две линии – тяжеловооруженные в центре, легко экипированные на флангах. Правда, с того расстояния, которого на них смотрели Бату-хан и его темники, не было видно никакой разницы в экипировке под белыми маскировочными балахонами всадниц и такими же попонами их лошадей.
Примечание авторов: * в личной охране у царевичей-чингизидов служили только чистокровные монголы и никогда не было разного кипчакского или туркменского сброда.
Шагов с четырехсот отчаянно понукающие своих лошадей телохранители Гуюка взялись за луки – и воздух загудел от множества стрел, летящих в белые призрачные силуэты, стоящие, казалось, на границе земли и неба. Бату-хану – впрочем, как и иным присутствующим – захотелось протереть глаза, потому что стрелы, пущенные опытной и сильной рукой настоящих монгольских воинов, словно растворялись в воздухе, не попадая никуда, и ни один белый высокий силуэт не покачнулся и не рухнул в окровавленный снег. Напротив, на флангах вражеского строя частым стаккато начали раздаваться звонкие щелчки срабатывающих самострелов, и на снег начали рушиться уже монгольские джигиты, ибо летящие со страшной силой короткие тупоголовые болты насквозь прошибали тела в легких кожаных панцирях куяках и плетеных среднеазиатских байданах.
Но это было только начало. Монгольские джигиты не могли повернуть назад, ибо имели приказ атаковать, которого не смели ослушаться, а молчаливо ожидающие их приближения мангусы делали с помощью своих арбалетов так, что личная охрана Гуюка платила десятками жизней своих воинов за каждый шаг своих лошадей. Но вот один из мангусов поднял к губам серебряный горн и протрубил фанфару*. И тут же в центре над строем мангусов затрепетало алое, как кровь, полковое знамя**, выпущенное из чехла, а высокие белые кони сделали свой легкий, почти невесомый шаг навстречу противнику; за ним еще, еще и еще – и вот уже белые призраки мчат в стремительном галопе, склонив вперед острия пик, горящие ледяным огнем на холодном зимнем солнце.
Встречный удар летящих будто на крыльях мангусов был страшен – и, несмотря на все свое мужество, телохранители Гуюка были опрокинуты, втоптаны в землю и изрублены длинными тяжелыми палашами. Сам темник в этой атаке уцелел. По крайней мере, наблюдавшие за боем со стороны оцепеневшие царевичи-чингизиды видели, как двое спешившихся мангусов вытащили из под конского трупа чье-то полубесчувственное тело, связали этому телу руки за спиной, после чего бросили поперек седла на круп одной из своих лошадей. И никто из других темников не дал команды своим людям ценой своей жизни попытаться выручить плененного хана, даже сам Бату-хан. По крайней мере, тела Гуюка не нашли ни среди живых, которых просто не было, ни среди мертвых – а это значило, что именно его прихватили с собой мангусы, удалившись восвояси после того боя, ставшего роковым для сына Угэдея.
Примечание авторов:
* сигнал атаки в европейской кавалерии.
** полковые знамена, пошитые по образцу знамени 119-го стрелкового полка.
– Дзе, – промолвил Орда-ичен, молча досмотревший до конца это кровавое представление, – как воевать с такими колдовскими созданиями, которые летят как птицы, над снегом, грязью или водой, и которых не берут наши стрелы, а сами они поражают наших джигитов сразу и наповал? Одно лишь счастье, что у нас целых четыре тьмы воинов, а мангусов, самое лучшее, несколько сотен – иначе они сокрушили бы нас одним могучим ударом, а не стали бы устраивать колдовство с бураном и нападать на наши мелкие отряды…
Высказанное услышали все, а невысказанное повисло в воздухе вопросом о том, стоит ли дальше продолжать поход, начавшийся с таких несчастий, и не лучше ли вернуться в низовья Дона, к своим кочевьям, охраняемым сейчас южными туменами под общим командованием Мунке-хана. Но промолчал Бату-хан в ответ на невысказанное своим старшим братом*, ибо из этого похода он мог вернуться либо победителем, либо покойником, потому что многочисленная родня Гуюка (и в первую очередь его отец, верховный каган Угэдей), в противном случае никогда не простят ему пленения или гибели своего сына и родича.
Примечание автора:Орда-ичен и в самом деле был старшим братом Бату-хана, не имевшим больших властных амбиций, а потому уступившим младшему брату старшинство в улусе Джучи. Сам Орда-ичен возглавил так называемую Белую орду, чья ставка была в верховьях Иртыша, из которой потом выросло Казахское ханство, да и сам современный казахский этнос.
28 ноября 561 Р.Х. в мире Славян, день сто пятнадцатый, Строящийся стольный град великого княжества Артании на правом берегу Днепра.
Капитан Серегин Сергей Сергеевич
Итак, по большей части все написанное средневековыми хронистами относительно численности армии Батыя оказалось полным враньем. Не было у него ни пятисот тысяч воинов, как писал доминиканский монах Карпини, ни трехсот тысяч, как утверждал позже Карамзин. Сто тридцать тысяч всадников, принятых в качестве оценки в советское время, оказались наиболее близко к истине, но только надо учесть, что это войско было разделено на две, а то и на три группировки, каждая из которых вела свою независимую от других войну. Во-первых – тумены Мункэ, Берке, Бучека и Байдара, под общим руководством Мунке-хана, общей численностью от