ательного авантюрного романа, в котором сбылись-таки все чаяния героев и надежды обрели реальность свершившегося.
Анна со стыдом призналась себе, что безумно рада комфорту и вниманию, окружавшим ее в гостинице. Внутренняя схима, в которую она вынужденно облачилась, отправляясь в это рискованное предприятие, была сброшена, и теперь Анна наслаждалась благами цивилизации, невольно возвращаясь мыслью к одному и тому же вопросу — права ли она была, обрекая себя на лишения, а детей — на одиночество?
Муки совести, отступавшие в моменты напряжения, опять нахлынули на нее, и Анна расплакалась, ощутив себя безнадежно маленькой, просто песчинкой в руках судьбы. Ей даже вздумалось себя пожалеть, но потом она вспомнила о тех несчастных, кого собиралась навестить завтра, и покраснела, радуясь, что никто не видит ее позора. Нет-нет, она не имеет права на легкомысленность, к которой ее подталкивал Альбер! Это все соблазны, искушение, а жизнь отвечает взаимностью только тем, кто, не сгибаясь, уверенно идет к своей цели — обязательно благородной и святой…
На их счастье ранним утром в тюрьме были только гвардейцы охраны, но они узнали месье и мадам, и, пока Альбер отвлекал их разговорами, Анна спустилась в казематы, где содержали арестантов. И на этот раз все случилось по-другому.
Возможно, немалую роль в отношении к ней заключенных сыграл ее приход без провожатых, и то, что она принесла им фруктов. Но Анна не склонна была считать, что эта нехитрая мзда могла быть оценена, как подлинный знак доверия. Скорее всего, изменилась она сама. Вчера она подбежала к решетке камеры с волнением, которое можно было истолковать двояко: кто знает, кого искала эта хорошо одетая дама — друзей или врагов? И что означали ее вопросы — подталкивание к предательству или граничащую с ним наивность: только безумец может полагать, что беглецы расскажут о ком-то из спасшихся товарищей в присутствии дежурного офицера и надзирателей. Но сегодня эта женщина была другой — она была полна кротости и сострадания.
— Помогите мне, — умоляла она арестантов, подавая им фрукты через просветы вертикальных прутьев, идущих от потолка до пола. — Мой муж был среди вас. Я хочу только знать — жив ли он? И если — да, то знаете ли вы, куда он направился? Я пересекла океан ради того, чтобы узнать о его судьбе. Чтобы увидеть и помочь вернуться домой — к родным, к детям, которые любят и ждут его. Вспомните, он был на корабле, пан Янек. Он говорил, что он поляк. Он должен был так сказать, иначе погиб бы, прежде чем оказался на «Массалии». Не отводите глаза! Скажите мне правду! Моя жизнь — ничто без него, мои дети — сироты без него! Пожалуйста, ответьте, или мое сердце не выдержит неизвестности!..
— Вы не там ищете, мадам, — вдруг тихо сказал один из заключенных, принимая из рук Анны сочный плод манго, и тут же приложил указательный палец к губам, призывая ее к молчанию.
— Где же тогда, где? — зашептала Анна, чувствуя, что сердце сейчас готово вырваться из груди.
— Точно не знаю, но, вполне вероятно, что тот, о ком вы говорите, сейчас здесь, в Форт-Рояле, — почти бесшумно шевеля губами, продолжал говорить арестант. — Но, прежде чем все объяснить вам, я хотел бы удостовериться, что вы — действительно ему жена. Жан говорил всем, что не женат, но, впрочем, он действительно таким образом хотел уберечь свою семью от несправедливой кары за то, чего не совершал. Можете ли вы встать ближе к свету? Его здесь немного, но я был бы рад раз глядеть ваше лицо.
— Для чего? — удивилась Анна, но просьбу арестанта выполнила — приблизилась к лучу света, падавшему в узенькое окошко под самым потолком камеры.
— Да, это вы, — кивнул ей заключенный. — Это вас я видел на портрете в его медальоне, с которым он никогда не расстается.
— В виде сердечка с маленьким изумрудом? — Анна едва удержалась от громкого воз гласа радости.
— Именно так, — арестант жестом попросил Анну еще приблизиться к нему. — Я случайно узнал, что находится внутри медальона. Когда мы затеяли бунт, Жан потерял медальон в схватке и потом все никак не мог найти его. Он страшно горевал из-за пропажи, а я как-то нашел медальон — он закатился в щель в ящике с песком на корме.
— И он не объяснил, кто изображен на портрете? — растерялась Анна.
— Жан вообще был неразговорчивым, зато очень решительным в деле, — улыбнулся арестант.
— Был? — побледнела Анна.
— Не пугайтесь, это только слова, — заключенный огляделся по сторонам. — Мы всем говорим, что — он был. Но мы ждем его. Жан обещал нам помочь добраться до Америки, но мы не послушались его и оказались здесь. А завтра нас, очевидно, повесят. Но надежда еще жива — мы получили весточку от него, Жан готовит наше освобождение.
— А я могу участвовать в этом? — живо откликнулась на эту новость Анна.
— Полагаю, что, если Жан сказался одиноким, чтобы уберечь свою семью от беды, то вряд ли он захочет подвергать вашу жизнь опасности, — покачал головой арестант. — Но, если судьба будет к нам благо склонна, я сообщу ему, что вы здесь, и он сам найдет вас.
— Я остановилась в гостинице «Королевская лилия», — горячо зашептала Анна и при слушалась. В открытую дверь в подземелье донеслись голоса: надо было торопиться. — Я буду молиться за вас! Скажите мне ваше имя.
— Молитесь лучше за него, — усмехнулся арестант. — Он — наша единственная надежда на спасение.
— И моя, — едва слышно промолвила Анна, глазами прощаясь с незнакомцем, так и не открывшимся ей. — На жизнь, на счастье, на любовь…
Наверху ее уже ожидал Альбер. Он быстро подхватил Анну под руку и повел к выходу — нее должно было выглядеть так, словно они ждали месье Денара и, не дождавшись, ушли. У гостиницы Альбер высадил Анну, но подниматься не стал — сказал, что обещал встретиться в городе с одним человеком по очень важному делу.
Но в номере Анну ждала неизвестная ей девушка, которая сразу набросилась на нее с требованием признаться к кому-то в любви…
— О чем вы говорите? — возмутилась Анна. — И по какому праву врываетесь ко мне?
— А разве есть еще в вашей жизни кто-то, кроме месье Альбера Корнеля? — воскликнула девушка, и Анна поняла, что перед ней — Селестина де Танжери. Такая, как восторженно описывал ее Альбер — порывистая, рыжеволосая, с огромными синими глазами. Странно похожая на ночной кошмар, посетивший Анну по время недавней болезни на корабле.
— Вот оно что, — обезоруживающе улыбнулась Анна. — Увы, но я должна разочаровать вас, мадемуазель де Танжери, — ваш жених целиком и полностью принадлежит вам. И не только по праву помолвки, но и по тому искреннему чувству, которое он действительно испытывает к вам.
— Значит, вы утверждаете, что между вами и Альбером ничего нет? — заметно побледнела Селестина. — И вы не связаны с ним узами любви?
— Альбер считает меня своим другом, — просто сказала Анна, — но более всего он надеется, что и вы окажете мне ту же честь.
— А почему вы прибыли вместе? — не отступала Селестина.
— Случай, совпадение и внимание к несчастью, обрушившемуся на мою семью, в котором месье Корнель-старший принял самое искреннее участие, передав эту заботу на время моей поездки за океан своему сыну, — объяснила Анна.
— Несчастье? — не поняла девушка.
— Мой муж, плывший на одном из кораблей, принадлежавших достойному арматору, пропал в Атлантике, и семья Корнель любезно согласилась из сострадания моему горю содействовать в его розысках.
— Так вы — вдова? — прошептала Селестина.
— Я — замужем, — с гордостью сказала Анна и с некоторой долей вызова посмотрела на девушку, проявлявшую в этот момент явные признаки отчаяния.
— Хуже не бывает, — махнула рукою Селестина и без сил опустилась на диван, стоявший в каре других предметов по сторонам огромного шерстяного персидского ковра.
— Как вас следует понимать, мадемуазель? — нахмурилась Анна.
Последние слова неожиданной гостьи ее мало сказать удивили — задели, и она хотела уже выразить свое возмущение, как Селестина вдруг подняла на Анну свои необыкновенно красивые глаза и со слезами в голосе прошептала:
— Вы лишили меня последней надежды, мадам.
— Я вас не понимаю, — повторила Анна, видя, однако, что чувства Селестины искренние. Но их происхождение было Анне неизвестно и удивительно. Тем не менее, она подошла к девушке и присела рядом с ней на диван.
— Скажите, вы любили когда-нибудь? — разрыдалась Селестина.
— Конечно, — Анна была растрогана ее наивным и прямым вопросом.
— И тот, кого вы любили, ваш муж? — слезы, однако, не мешали пытливости Селестины.
— Если вы говорите о серьезном и глубоком чувстве, то — да, — кивнула Анна.
— А могли бы вы пренебречь любовью ради замужества? — Селестина схватила Анну за руку и сильно сжала ее.
— Если бы замужество было дано мне, как насилие над моим желанием, то, скорее всего, я бы предпочла одиночество, — осторожно сказала Анна. — Но, насколько мне известно, ваше чувство с Альбером взаимно, а это совершенно другое дело.
— Увы, — покачала головой Селестина. — Так оно и было. До недавнего времени…
— Что же изменилось? — в голосе Анны послышалось сочувствие, но адресовано оно было больше к Альберу. — Вы узнали муки ревности? Решили, что он предпочел вам другую, и отчаялись найти в браке с ним счастье? Но теперь вы знаете, как ошибались!
— Альбер здесь ни при чем, — устало промолвила Селестина. — Я люблю, но — другого.
— И как велико ваше чувство? — тихо спросила Анна. — Оно взаимно?
— О! Это не идет ни в какое сравнение с тем, что я испытывала прежде к Альберу, — призналась Селестина, и ее щеки загорелись румянцем.
— Но вы не ответили: это чувство взаимно? — настаивала Анна.
— Н-не знаю, — вдруг смутилась Селестина, но потом спохватилась. — Да, конечно, да! Мой любимый — он удивительный! Его мрачность так завораживает, его немногословность так выразительна… Он словно пронизан электричеством, он манит меня к себе, как магнит, и я подобна стрелке компаса, которую неизбежно влечет к нему…