– Совсем замерзла, – озадаченно сказало лицо. – Иди греться, слушай.
Витка, измученная и замерзшая девочка со спичками, понимая все последствия данного шага, все же переступила порог ларька и обнаружила внутри не только гостеприимного хозяина, не только дешевый обогреватель, который их уборщица на кафедре почему-то называла «дутиком», но и черноглазую девочку лет восьми-девяти. Девочка сидела на табуретке в уголке возле холодильника и ела «Доширак», поминутно дуя в пластиковую коробочку.
– Меня зовут Ильгам, – представился мужчина. – А ее имя Мехрибан. Но я зову ее Мэри.
– Ваша дочь? – спросила Витка.
– Дочь, – подтвердил продавец. – Боится дома одна. Я когда в ночь работаю, стелю ей тут на диванчике.
– А где ее мама? – спросила Витка, потерявшая от усталости чувство такта.
– Э-э, мама… – махнул рукой Ильгам. – Я ей мама. Садись, не стой. Туда садись… – Мужчина показал на белый пластиковый стул. – Я тебе сейчас тоже «Доширак» сделаю. Будешь?
– Буду, – благодарно сказала Витка и посмотрела на Мэри.
Мэри дунула в коробочку и, неуверенно улыбнувшись, сообщила:
– С курицей. Я всегда люблю с курицей. Очень.
Полтора года назад, в начале мая, в городе Саранске можно было наблюдать, как, распахнув упругие острые крылья, носятся ласточки над асфальтом, а потом набегают быстрые тучи и на раннюю зелень проливается несерьезный торопливый дождь, от которого даже не прячутся сбежавшие из школы старшеклассники – так и бродят расслабленно по улицам и дворам, пьют разноцветные слабоалкогольные коктейли, зависают на лавочках до сумерек, общаются предельно условно – мальчики ритуально матерятся, девочки смеются или визжат. Глядя на них, Иванна очень хорошо понимала, что в начале мая, конечно, учиться сил уже нет. «А там, над рекой, над речными узлами, весна развернула зеленое знамя, но я человек, я не зверь и не птица, мне тоже хотится под ручку пройтиться…» – весной ей почему-то всегда лезет в голову Багрицкий. Это, и еще: «По рыбам, по звездам проносит шаланду, три грека в Одессу везут контрабанду…»
Настроение, впрочем, было так себе. Город Саранск упал ей как снег на голову вместе с чувством вины, потому что неделей раньше ей пришло письмо от неизвестной Котиковой Нины Васильевны. Бумажных писем Иванна не получала очень давно и долго вертела в руках продолговатый конверт, рассматривала марки. Потом обрезала край и вытащила сложенный вдвое желтоватый листок из школьной тетради в линейку. Буквы заваливались влево, и почерк был пожилой, уставший. Котикова Нина Васильевна с прискорбием сообщала, что месяц назад в Саранском психоневрологическом интернате для ветеранов Великой Отечественной в возрасте восьмидесяти девяти лет скончался двоюродный дед Иванны, дядя ее отца, Ромин Михаил Сергеевич.
О существовании деда Михаила Иванна знала от своей бабушки Нади. Шестнадцатилетней Иванне бабушка адрес дала, но «связываться» с дедом не советовала, сказала: «Он страшный эгоист, очень пьющий человек, довел жену до ручки». Иванна тут же спросила, до какой именно ручки довел жену саранский дедушка. Выяснилось, что жена Татьяна мучилась с ним каждый божий день, потом слегла в больницу с каким-то стремительным атеросклерозом и умерла практически в полном одиночестве – Михаил Сергеевич пил и по этой причине супругу не навещал. Впрочем, к тому времени где-то там был их взрослый сын, но что он собой представляет и где, собственно, находился, бабушка Надя ответить затруднялась. В конце концов, она была бабушкой Иванны по матери, так что требовать от нее большей осведомленности не имело смысла. Они ведь даже не родственники.
Так в записной книжке у Иванны завелся адрес саранского дедушки, и она упорно, не получая ни слова в ответ, до поры до времени поздравляла его с Днем Победы и отправляла деньги – все-таки дедушка закончил войну в звании подполковника инженерных войск, и все-таки он был ее единственным родственником с тех пор, как умерла бабушка Надя. Переводы не возвращались, уведомления о вручении телеграмм приходили исправно – и по таким косвенным признакам Иванна понимала (или хотела верить), что адресат если и не здравствует, то по крайней мере жив. Пару раз она пыталась звонить в Саранск, но телефон не отвечал. Тогда она дозвонилась в справочную службу Саранской АТС и выяснила, что телефон у Михаила Сергеевича отключен за неуплату.
Первый возврат перевода и первое уведомление о том, что адресат выбыл, Иванна получила два года назад. Зато наконец ответил телефон, и женский голос сообщил, что ее семья недавно купила квартиру у Ромина М.С., на том сведения исчерпались. Иванна целый день потом чувствовала дискомфорт, состояние, типа «что-то неправильно». Нельзя сказать, чтобы она испытывала к двоюродному деду какие-то особые чувства – Иванна его никогда не видела, а тот явно и знать ее не хотел. Но когда незнакомый дедушка потерялся, она искренне пожалела, что не нашла времени сосредоточиться, выбрать время, слетать, черт побери, в Саранск. И почувствовала: что-то неправильно.
Она искала его через Совет ветеранов Мордовии, через справочные саранских больниц и поликлиник, через городской морг (что было вообще бесполезно, потому что база данных в более или менее культурном ее виде просто там отсутствовала). Потерялся. Пьющий, впрочем, человек. С таким может случиться всякое.
А вот в психоневрологическом интернате для ветеранов войны Иванна деда не искала. Не догадалась. Даже и не подумала, что на старости лет можно сойти с ума и доживать свою одинокую жизнь в интернате, уже без алкоголя, но с диагнозом «маниакально-депрессивный синдром, депрессивная фаза».
Медсестра Котикова Нина Васильевна, маленькая худая старушка, повела ее на интернатское кладбище – в интернате большинство стариков были одинокими или брошенными, и хоронили их тут же, в ста метрах от корпуса, постепенно расширяя территорию, пока не уперлись в железнодорожную ветку на Рузаевку.
– Это неправильно, наверное, – интернат для душевнобольных возле железной дороги, – с сомнением сказала Иванна. – Шумно же.
– Я вас умоляю! – Нина Васильевна ладонью поправила сползающий платочек. – Хорошо, что вообще не закрыли. А собирались. Вот он, Миша, – показала женщина на холмик слева.
Иванна прочла надпись на табличке и очень расстроилась, что явилась сюда без цветов. Но ведь шла на работу к Нине Васильевне и знать не могла, что саранский дедушка похоронен тут же, рядом. И все же рассердилась на себя и заплакала – ну какая же она дура бестолковая, все время реальность ускользает от нее, не совпадает с ее представлениями.
– Любили дедушку? – Нина Васильевна участливо погладила ее по плечу.
– Я его даже не знала. – Иванна с трудом выудила из глубокого кармана плаща пачку бумажных носовых платков и внезапно задрожавшей рукой попыталась подцепить один, вытащить его из пачки, только все не удавалось.
– А плачете зачем? – удивилась медсестра.
Иванна наконец выдернула платок и теперь вертела его в руках, а слезы высыхали на ветру.
– Не знаю, – сказала она. – Так. Цветов не купила. И вообще.
– Так купите еще. Тут рынок – две остановки на автобусе. Поедете и купите. Не плачьте. Вы на мою дочку похожи. Такая же высокая, темноволосая. Прямо казачка. У меня муж из Ростова, так она в мужа. А мы тут, в Поволжье, все белобрысые. Не плачьте, он тихо умер, от старости. Для такого пьющего человека у него был сильный организм. Почти девяносто лет протянул, обратите внимание, ведь не всякому такое под силу.
– Да, – кивнула Иванна.
– Да, – согласилась Нина Васильевна. – Каждому своя судьба. Его какая-то дурочка из переулочка к нам сдала. Сама алкоголичка, сплошной синяк, а не лицо. Ругалась, что брать не хотели. Кричала: я в исполкоме работала, в отделе культуры, буду жаловаться, мол. А наш главврач просто документы хотел увидеть, все же у нас не ночлежка какая-нибудь. Ну, она поехала куда-то и документы привезла. Паспорт, ветеранское удостоверение. Хорошо, что не потеряли.
– А сын? – спросила Иванна. – У него был сын.
– Сына не видела. Вроде квартиру продали, так он, наверное, и смылся, сын-то, с деньгами. Как вы думаете?
Иванна никак не думала. Смылся, не смылся. Теперь это не имело никакого значения. Она смотрела на лес за железной дорогой. В лесу отчетливо пели птицы. Лес как бы завис между весной и летом – уже зеленый, еще прохладный. И близко так – рукой подать.
– Я как-то зашла к нему капельницу поставить – гемодез капали, – продолжала Нина Васильевна, – а он меня за руку схватил и в руку какую-то бумажку сует. «Нина, – говорит, – вот адрес внучки. На всякий случай…» Я ему говорю: «Так вы ей сами напишите», а он: «Я босяк, Нина, так мне и надо». Повернулся к стене и уснул… Ой, а это еще что такое?
От интернатского корпуса к ним бежала девушка в больничном халате и в тапочках и размахивала руками.
– С голыми ногами! – закричала Нина Васильевна. – Таня! А ну марш назад! Кто тебя выпустил?
Таня, впрочем, проигнорировала команду и продолжала бежать к ним, увязая тапочками во влажной рыхлой земле. Губы ее шевелились.
Подбежала и сиплым шепотом сказала, обращаясь исключительно к медсестре, таким тоном, каким солдат отдает рапорт старшему по званию:
– Пришли и сидят, есть просят! Я сказала: ничего нет! Сидят, сидят. Я говорю – идите. Нет, сидят!
– Никого там нет, – возразила Нина Васильевна.
– Сидят!
– Ты врачу говорила?
– Врач сказал – никого нет.
– Вот видишь!
– Нет, – шепотом закричала Таня, – сидят!
– Иди назад, – устало уговаривала Нина Васильевна. – Иди, Танечка, я сейчас приду.
– Можно я у Светы посижу? – просила Таня. – А то сидят.
– Хорошо, детка. Помоги ей турундочки крутить.
– Что крутить? – рассеянно уточнила Иванна.
– Турундочки. Иди бегом.
Нина Васильевна проводила убегающую Таню взглядом.
– Беда, – покачала старушка головой. – Семнадцать лет, девчонка, а у нее паранойя и что-то еще.