Уходя, он, вероятно, был рад тому, что сумел обеспечить приемной внучке комфортную и абсолютно безбедную жизнь. Но, надо думать, не представлял себе, что с его уходом сама мысль о смерти перестала казаться Иванне непереносимой – вероятность того, что души все же встречаются на небесах, утешала ее и во всех ее депрессиях была последним аргументом.
И тут появился Лешка. Взял и заполнил собой пространство. Заставил ее просыпаться с улыбкой. Благодаря ему она стала всерьез подозревать, что жизнь здесь и теперь обладает плотным внутренним смыслом, тогда как будущее – предельная и абсолютно недостижимая абстракция. Произошедший сдвиг акцента радовал ее несказанно, хотя она, конечно, понимала, что это неправильно, как неправильна любая крайность. Вот если бы у нее были дети… Тогда, наверное, она снова стала бы внимательно относиться к вопросу о том, что будет через десять лет и через двадцать, и как они – дети – будут жить, когда ее не станет, и что же, в конце концов, станет с этим долбаным образованием… Дети, да.
Она осторожно посмотрела на Лешу, пристроившего голову на край кровати.
– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал тот.
– Неужели?
– Не сомневайся.
Он приподнял голову и посмотрел на нее в упор своими карими глазами. Ей немедленно захотелось его поцеловать.
– Великая тайна сия, – сказал Лешка. – Ты не поверишь, но можно поспорить. На сто долларов.
– Поспорить на что?
– Что ты беременная.
Почему-то она сразу поверила. И пока он целовал ее в живот, постепенно передвигаясь в сопредельные зоны, вдруг ощутила, как у нее внутри один за другим стали включаться какие-то новые источники тепла и света.
«Только бы мне не проговориться, что я люблю его, – подумала Иванна, сжав в кулак край льняной простыни. – Только бы не сказать, не сдаться, не сделать самую большую в жизни глупость. Помни, что ты должна сказать „нет“…»
Витка смотрела на Ираклия и думала: какое у него приятное, располагающее, интеллигентное лицо. С таким лицом надо преподавать детям русскую литературу. Правда, в образ не вполне вписывались снобистские очки в тонкой оправе из белого золота – они как-то нарушали общее впечатление. Но ведь очки можно и сменить. Мэри жива, сказал Ираклий. Успокойся, сказал он ей, не кричи, жива твоя Мэри. Это главное, что она поняла. И единственное. Всего остального она пока не понимает.
Внутри нее что-то мелко дрожало, и было такое чувство, что это «что-то» вот-вот порвется.
– Ситуация дикая, – заговорил Ираклий. – Для тебя. Будет очень хорошо, если ты ее осознаешь. Хотя, конечно, неинтеллигибельная ситуация.
– Какая? – переспросила она.
– Умонепостигаемая. И другой не будет.
– Ты не отпустишь меня? – снова спросила непонятливая Витка.
– О господи… – Он снял очки и потер глаза.
Витка пожалела, что пустую стеклянную бутылку из-под «Перье» уже кто-то унес, пока она спала, а принес несколько маленьких пластиковых. А то бы обязательно запустила бутылкой в его голову. С наслаждением.
…Он не отпустит ее. И уже час пытается донести эту мысль до ее сознания. Он убил бы ее сразу, но она ему нужна. Не работают без нее эти хреновы лингвокомплексы. Точнее, работают, но плохо. Точнее, не сами они работают плохо, а мальчики не тянут, не чувствуют, потому что нет у них, Витта, твоего филологического интеллекта. Вот что-то в таком роде. Да, он, старый дурак, ошибся, понадеялся. И Федина смерть была напрасной. И ты, Витта, напрасно пряталась. Как-то глупо все получилось. Но хорошо, что ты жива. Это просто подарок. Извини, Витта…
Витка смотрела на него, такого симпатичного, располагающего, с умными и внимательными глазами, и думала, что, наверное, она все-таки умерла, потому что в жизни так не бывает. В жизни бывают записи в Данькином дневнике: «Вертится на уроке английского!» и «Сдать деньги на обеды». В жизни бывает веселый Милош с бутылкой текилы в честь бессмертного праздника Восьмое марта, случается премьера очередного эпизода «Звездных войн», ее студенты и мама, которой она обещала купить электронный тонометр, да все как-то руки не доходили.
Они будут продолжать перечислять деньги на ее банковский счет – для мамы и Даника. Вот сегодня туда ушла очередная фиксированная сумма. Потому что они нормальные люди и считают, что высококвалифицированный труд должен хорошо оплачиваться. И потому что для нее это должно быть серьезным мотивом. А если деньги ее не интересуют и она начнет саботировать работу (ну, например, будет лежать и смотреть в потолок или повесится в ванной), они убьют маму и Даника. Просто однажды утром мама и Даник не проснутся (произойдет, скажем, утечка газа). Она может даже не сомневаться. И ситуация неинтеллегибельная, потому что совершенно патовая.
– А если я сойду с ума? – спросила Витка. – Если из-за того, что я не могу быть рядом с мамой и сыном, у меня съедет нафиг крыша? И я окажусь совершенно неэффективной?
– Я тебе категорически не советую быть неэффективной, – грустно произнес Ираклий. – Ты не злись, Витта, тем более что это бесполезно и глупо.
Бесполезно и глупо. Точно.
– А где ты похоронишь меня, когда я буду тебе уже не нужна? Закатаешь в бетон в подвале? Растворишь в серной кислоте? Сделаешь из меня чучело лузера и будешь пугать им ворон? – звенящим голосом говорила она, пока Ираклий ходил по периметру и время от времени трогал рукой шершавые белые стены – таким жестом, каким слепые ощупывают предметы.
– Витта… – Он остановился и внимательно посмотрел на нее. – Я хочу, чтобы ты понимала: я действую в интересах дела, а не в силу какой-то своей личной злобности. Я бы призвал тебя не терять чувства юмора и верить в иронию судьбы. Сидишь ты тут не потому, что фатально невезучая дура или, как ты только что сказала, лузер, а потому, что ты совершенно гениальная девочка. Невезучая дура мне не нужна. Здесь у тебя две комнаты, компьютер, душ с туалетом и доставка качественной и вкусной еды четыре раза в сутки. А в жизни еще всякое может случиться. Никто из нас не безупречен, все смертны. То, что мы делаем, мы делаем не для себя, и успеха никто не гарантирует. Но если все будет хорошо, кто знает… Мир после может стать совершенно другим. Вообще другим. Принципиально. Так что гляди веселее.
– А если я тебя убью? – Витка почувствовала, как во рту стало кисло от ненависти.
– Слушай… – Ираклий подтащил мягкую плюшевую банкетку, сел напротив, положил ногу на ногу и продемонстрировал бежевые шелковые носки. – Прежде чем ты меня убьешь, я тебя введу в курс дела. Это в любом случае нужно сделать. Потому что работать дальше вне контекста ты все равно не сможешь. Вполне возможно, к концу моего рассказа ты поймешь, что убивать меня бесполезно. Не потому что я – Дункан Маклауд, а потому, что есть кому меня заменить.
Уже потом, когда он ушел, сказав «спокойной ночи», она так и осталась сидеть на краю кровати, натянув на исцарапанные колени жесткое гобеленовое покрывало. Где она исцарапала колени, Витка не помнила.
Пришел высокий парень в черном свитере, молча поставил на стол поднос с какой-то едой в судочках. Ушел, вернулся с бутылкой «Мерло» и с бокалом, поставил рядом с подносом, дружелюбно сказал «приятного аппетита» и снова удалился. Витка так и сидела, смотрела на «Мерло». От белого судочка поднимался пар.
«Мы всегда снаружи», – сказал ей Ираклий. (А Витка думала, что мы всегда внутри.) Мы живем и думаем: все, что мы видим, – это и есть наша жизнь. Нас занимает ее видимая часть. И даже все книги, все метафоры и абстракции, все и всяческие интерпретации – по поводу ее видимой части. В то же самое время простые смертные ребята в силу какой-то дикой династической традиции второе тысячелетие создают и реализуют сценарии, в которых не только люди, но и страны выступают как материал, требующий переструктурирования, как объекты, требующие новой конфигурации, как сознания, которые нужно отформатировать под следующую проектную задачу. И история есть цель и результат такой практики, и нет никакой эволюции, а все суть проект, и Господь Бог – продукт его.
– И что, – спросила заплаканная Витка, – нет в жизни чуда?
– Чудо, – усмехнулся Ираклий, – когда удается преодолеть сопротивление материала. Сколько раз это происходило, столько раз я воспринимал это как чудо.
Витка, сидя напротив и сложив руки на исцарапанных коленях, подумала: есть, значит, что-то такое, какая-то безымянная сила, которая заставляет бедный материал сопротивляться? Мысль немного утешила ее.
– Так что, – спросила она, – и войны?..
– Вот смотри, – сказал он. – Представь, что ты отвела от реки еще одно русло. Туда рыбочка всякая пошла, стала гоняться друг за дружкой, дно заилилось, появились водоросли, планктон… Нет, лучше представь, что ты посадила лес. В нем завелась всякая лесная жизнь. Лисица поймала и съела зайца, муравьи сооружают муравейники, и в границах организованного тобой леса происходят всякие относительно естественные и неподконтрольные тебе телодвижения. Войны – внутри леса. Внутри леса – полководцы, герои и трусы, всякие вожди – все внутри. Мы – снаружи. Не потому, что мы лучше там или хуже. Просто у нас задача другая.
Держа за горлышко «Мерло», Витка стояла и смотрела в окно. Снаружи была решетка, высокий забор и кусочек неба. Вне всякого сомнения, она была внутри.
– Морфологическая однородность исламского мира при определенном импульсе может превратиться в такую силу, которая поглотит христианскую цивилизацию без всякого силового действия, – продолжал Ираклий. – Чтобы вожди и полководцы христианского мира хоть как-то реагировали на существование соседней цивилизации, мы придумали терроризм. Чтобы хоть какая-то рефлексия возникла. Но мера слабая, промежуточная. На самом деле за сравнительно короткое время нужно перелить европейский мир в другую форму, чтобы он стал равномощным, чтобы баланс был. Иначе мы исчезнем. Не знаю, как тебе, Витта, а мне идея государства, власти и всех сопутствующих штучек-дрючек вроде демократии кажется анахронизмом, она не соответствует общемировому тренду.