– Давор! – возмущенно закричала Бранка, взмахнула рукой и чуть не перевернула свою чашку. – Не бойся, кролик. Он тебя не съест, нет. Он добрый и воспитанный человек.
– Когда я тебя замуж выдам, то буду пить три дня, – задумчиво произнес Давор.
Бранка мрачно посмотрела на него и уткнулась в своего кролика.
Этому разговору сто лет в обед. Она уже когда-то сказала ему, что не выйдет замуж, потому что все равно нигде в мире не найдет человека, хотя бы отдаленно похожего на него. Потому что она его любит (да, между прочим!) и не считает существенной тридцатилетнюю разницу в возрасте. Он тогда посмеялся и поцеловал ее в пылающее ухо. Разница исчислялась не годами, а мирами, но сообщать ей об этом не обязательно. Каждые полгода какая-нибудь славная юная дева рыдает у него на груди. Через два часа из Скопье вылетают в Киев его вокалистки – все трио рыдало у него на груди. По очереди, конечно.
– Чего ржете? – спросил он ребят. – Ржете так, как будто обкурились, честное слово. На вас весь аэропорт смотрит.
– Ты нам льстишь, – улыбнулся флейтист Милан. – Весь аэропорт смотрит на тебя. Ты такая же знаменитость, как маршал Тито. Только Тито умер, а ты жив.
– Спасибо, – с чувством сказал Давор.
– Как далай-лама, – вставил свои пять копеек барабанщик Горан.
– Как мать Тереза, – поклонился перкуссионист Мирко и поднял свой стакан. – Как бенгальский тигр. Как мыс Канаверал. В общем, за тебя.
– Точно, обкурились, – убежденно заявил Давор. – А я же вас предупреждал! И теперь с легким сердцем применю к вам санкции.
– И функции, – всхлипнул Мирко и лег щекой на газету. – Ты ничего не понимаешь. Не в состоянии разделить нашей светлой радости. Тут о тебе статья.
Статья была посвящена старту мирового концертного турне «предмета нашей национальной гордости, культового композитора Давора Тодоровича и его потрясающего коллектива». Парни толкались, тыкали пальцами куда-то в середину текста и по очереди зачитывали наиболее выдающиеся, с их точки зрения, пассажи.
«За независимостью его натуры, за космополитичностью его суждений кроется нежная и ранимая душа ребенка. У него было трудное детство…»
– О-о! – со всхлипом стонал Мирко. – И деревянные игрушки!
«В возрасте тринадцати лет его исключили из пионерской организации социалистической Югославии – уже тогда у него были принципиальные расхождения с коммунистической идеологией…»
– У меня были клеша и длинные волосы, вот и все расхождения, – усмехнулся Давор. – И однажды прямо на уроке я поцеловал учительницу физкультуры.
Выражение лица Бранки стало мечтательным.
«Впоследствии за предпринимательскую деятельность его выгнали из музыкального училища…»
– Да, между прочим, правда. Я мыл машины, чтобы купить электрогитару. А что? Я вам не рассказывал?
«И поэтому юный Давор вынужден был…»
– Я сейчас уписаюсь, держите меня! – заорал Мирко на весь аэропорт. – Был вынужден! Обратите внимание – именно вынужден был поступить в институт международных отношений!
«Откуда его тоже в результате исключили за создание в стране радикального рок-андеграунда, что было несовместимо с образом дипломата социалистического государства…»
– Нет, я сам ушел, – признался Давор. – Я там нормально выучил русский и английский, но даже в страшном сне не мог представить себя дипломатом социалистического государства. Да ладно вам. Журналисты – существа загадочные. Дикие, но симпатичные. Зато никто не пишет, что я развращаю несовершеннолетних или пью кровь христианских младенцев. Низкий им за то поклон. У нас, между прочим, пресс-конференция в Киеве. Прямо сегодня вечером.
– Это у тебя пресс-конференция. – Горан поднял палец. – У тебя! У предмета нашей национальной гордости! А у нас – теплый весенний Киев и какой-нибудь кабак. Чувствуешь разницу?
– Вы свиньи, – нежно сказал им Давор. – Чудовищные. Нет у вас уважения к возрасту и ничего святого.
– А то! – легко согласился Милан, допивая виски.
И тут объявили об окончании регистрации на их рейс. Выяснилось, что надо нестись к терминалу. Но от терминала им уже приветливо махали, и улыбались, и говорили, что никаких проблем нет – пока на борт не взойдет Давор со своими музыкантами, никто никуда не полетит.
– Я тебя умоляю, – сказал Давору Милан, когда самолет приземлился в Борисполе, – не целуйся долго с девушками, а то жрать хочется.
Бранка с бесконечной благодарностью посмотрела на Милана и поволокла по проходу скрипичный футляр и клетку с очумевшим от полета Кроликом Голландским.
– Долго не буду, – пообещал Давор. – А сколько можно?
– Минуты три, – разрешил Милан.
– Что, независимо от количества девушек?
– Ты маньяк.
– Мне простительно. – Давор затолкал в сумку ноутбук и поднялся. – Я – гордость нации. Или как там в газете было сказано – предмет гордости?
– Ты – маньяк с манией величия, – ухмыльнулся Горан. – Редкая и очень тяжелая патология. Поэтому мы все понимаем, и терпим, и любим тебя таким, какой ты есть.
Встречающих девушек оказалось не так много – всего две. Зато в зале аэропорта были министр культуры, какие-то серьезные мужчины в костюмах и восемь телекамер. Давор, приветливо улыбаясь, выслушал слова министра о том, каким беспрецедентным культурным событием станет концерт его коллектива в Киеве, и в ответ сказал что-то о большой чести выступить в братской славянской стране с большим этническим наследием. Упоминание об этническом наследии вызвало неподдельную радость у министра со товарищи, и они немедленно принялись наперебой рассказывать, какие государственные программы по сохранению народных традиций действуют в Украине.
Тут Давор наконец заметил своего администратора Алана, который, как и положено, прилетел еще вчера и теперь маячил за спинами чиновников, стараясь не нарушать торжественность момента. Давор еще раз пожал руку министру и потер переносицу. Этот давно отработанный жест означал буквально следующее: «Спасай, затрахали». В течение двух секунд длинноволосый и длинноногий красавец Алан материализовался рядом с шефом и молча протянул ему мобильный телефон.
Давор извинился, отошел на несколько метров и под вспышками фотоаппаратов целую минуту изображал внимание к невидимому собеседнику. Этого времени встречающим официальным лицам как раз хватило, чтобы решить, что в ритуале приветствия поставлена логическая точка, и когда Давор сунул мобильник Алана в карман в компанию к своему, ему тут же представили менеджера принимающей стороны. А затем сообщили, что сей серьезный юноша по имени Павел «будет решать все вопросы». Министр широким приглашающим жестом указал на стеклянную дверь.
За дверью сиял в послеполуденном солнце белый лимузин.
Давор поднял брови и посмотрел на Алана. Алан поднял брови и пожал плечами. Милан, Мирко и Горан стали толкаться и гнусно хихикать за спиной, потому что примерно представляли себе, что именно в данный момент думает Давор – в прошлом панк-рокер и байкер, а в настоящее время – страстный противник всего и всяческого гламура. Бранка, прижимая к груди клетку с Кроликом Голландским, в общем и целом смотрела на лимузин с одобрением.
– А багаж и инструменты сейчас перенесут в микроавтобус, – густым басом пояснил юноша Павел.
– Спасибо огромное, я чувствую себя невестой, – сказал Давор и подумал, что убьет Алана прямо в холле гостиницы.
– А потому что не надо, – заорал Алан, как только лимузин тронулся с места, – не надо, когда я пытаюсь согласовать с тобой райдер, что-то бурчать себе под нос и говорить «какая, к черту, разница»! Я позавчера пытался согласовать с тобой райдер? Звонил?
– Пытался. Звонил.
– Что ты мне сказал? Только буквально.
– Я буквально сказал «какая, к черту, разница».
– Вопросы есть?
– У меня ростбиф горел!
– У тебя ростбиф, – возмутился Алан, – а они два «Мерседеса» в последний момент заменили лимузином. А если бы ты с самого начала по этому поводу занял принципиальную позицию…
– Принципиальную позицию займут журналисты, – заметил Давор. – Они уже сегодня напишут, что Давор Тодорович выжил из ума и ездит по Киеву в белом лимузине, как какая-нибудь Бритни Спирс.
– Да хоть сейчас заменим. Немедленно. Вот только доедем до гостиницы и заменим. Только не нервничай.
– Просто мне хочется, – вздохнул Давор, – чтобы у моего администратора была рефлексия.
– А что такое рефлексия? – спросила любознательная Бранка.
– Это такая болезнь, – прошептал ей на ухо Мирко, – вроде геморроя.
– Давор, – решительно сказал Алан, – лимузин – еще цветочки. Они хотят, чтобы кроме концерта в Киеве был концерт и в городе Чернигове. Город красивый, маленький, старше Киева, там много церквей и монастырей. Они просят, и платят, и просто умоляют. В Чернигове будет международная конференция – что-то по поводу перспектив славянского мира, и они говорят, что если твой концерт состоится там, это будет очень и очень концептуально.
– Слушай, – Давор посмотрел в окно, – ты мне совсем голову заморочил, я из-за тебя даже на окрестности не глянул. А ведь дал себе слово, что буду только и делать что смотреть в окно. Видишь, как красиво?
– Так ты согласишься? У нас есть день в графике. Даже два.
Давор смотрел в окно, за которым проплывал славянский мир. В сторону сосновой просеки проехала светловолосая девушка на красном велосипеде, и он подумал, что, может быть, Санда уже включила телефон. Наверное, пора бы ей позвонить.
– Что им ответить? – волновался Алан. – Ты согласен?
– Ну конечно, – миролюбиво кивнул Давор, – естественно. Какого космополита не беспокоит судьба славянского мира?
Алан просветлел.
– Слава богу. А то они переживают очень. Буквально плачут, говорят: он такая звезда, как с ним разговаривать? Вдруг откажется? А я им сказал, что ты в целом нормальный мужик.
– Алан, – строго сказал Давор, – тебе какой образ нравится больше: бескорыстного, практически святого Давора Тодоровича, который в силу исключительно высокодуховных мотивов ездит по миру со своим балаганом, или человека, для которого музыка – такой же бизнес, как, например, для Гейтса компьютеры? И к тому же я не один, у меня есть вы, и у вас должно быть счастливое детство, раз уж вы в нем застряли. Поэтому – если просят и при этом адекватно платят – надо соглашаться.