Потому что Санда попросила пожить у нее хотя бы дня три. А разве Доминика может отказать своей Санде?
И вот сейчас, в половине первого ночи, подруги лежали в гостиной на ковре и c упорством, достойным лучшего применения, складывали пазл с морем и клипером «Катти Сарк». Море никак не давалось. Вокруг них справа и слева стояли пустые бокалы из-под «Мартини» в количестве шести штук. Время от времени Санда отвлекалась от пазла и, расширив глаза, смотрела куда-то в пространство.
– Не крути кино, – говорила ей тогда Доминика.
Этой нехитрой фразой Доминике всегда удавалось выдергивать Санду из состояния болезненной задумчивости, которая, если пропустить момент, вполне могла перерасти в черную меланхолию. Так случалось всегда, когда Санда оставалась без своей драгоценной звезды. Звезда носилась по миру, совершенно от этого не уставая. Доминика спросила однажды Санду, когда ему надоест, и услышала ответ: «Никогда». В силу занятости или по какой-то другой причине звезда Давор, похоже, просто не заметил момента, когда ему перевалило за пятьдесят, продолжая считать, что ему чуть-чуть за сорок. Но в доме была одна фотография, которую Санда как раз и любила больше других – на фоне серого неба стоял с поднятым воротником немолодой человек с твердым, плотно сжатым ртом и с глазами, о которых точно можно было сказать, что они старше лица.
Существовал в мире человек, одна мысль о котором была способна довести Доминику до медленных, спокойных, совершенно немотивированных слез. Она в такие моменты ложилась лицом к стене и терпеливо ждала, когда слезы выльются все. Тогда можно будет встать как ни в чем не бывало, выйти на террасу, закурить, и никто даже не поймет, что она плакала только что. Ни мама, ни Елка.
Слезы были привычными и не требовали от нее напряжения. Хуже, что Доминика совершенно не могла видеть его – ни его глаз, ни морщин под глазами, ни высокого лба, который он обхватывал ладонями, зарывался пальцами в волосы и так думал. Или, нависая над ноутбуком, подпирал рукой щеку и подбородок, из-за чего беспощадно сминал всю левую половину лица. Она не могла смотреть на него, поэтому смотрела сквозь него. И этот человек был мужем Санды. Он, конечно, и до того был мужем Санды… До того случая.
Десять лет назад, в марте, они делали шашлык во дворе у Санды с Давором. Доминика приехала с маленькой Елкой, и дети в доме что-то уж сильно расшумелись, и уже надо было их укладывать. Санда сказала «сиди-сиди, я сама» и ушла в дом. Доминика осталась сидеть на крыльце, завернувшись в плед, с чашкой глинтвейна в руках и смотрела на костер. Было так понятно – смотреть на костер в сумерках. Костер притягивал взгляд, и когда она пыталась посмотреть на что-то еще, перед глазами начинали плыть темные круги. Откуда-то из темноты явился Давор, сел рядом, протянул ей свою пустую чашку, приказал:
– Делись глинтвейном.
Доминика налила ему ровно половину от своей порции, и он серьезно, без улыбки, сказал:
– Теперь узнаю все твои мысли.
– Я атеистка, – пожала плечами Доминика. – Я не верю в приметы.
– В приметы верят язычники, – обронил он.
Возникла пауза. И вдруг она поняла, что так же завороженно, как только что смотрела на огонь, теперь она смотрит ему в глаза и видит, как в темной радужной оболочке появляются и гаснут неяркие вишневые огоньки. Почему-то пауза все тянулась, и Доминика подумала, что уже пора бы что-то и сказать. Хоть что-нибудь. Все равно что. И неожиданно вспомнила, как в прошлом году, ранней осенью она отдыхала на берегу моря, в домике своих друзей. Тогда сильный ветер распахнул окно в ее комнате, и на подоконник намело ворох желтых сосновых иголок вперемешку с солеными брызгами. Было около шести вечера, начинался шторм. Запах мокрой хвои, водная взвесь в ионизированном воздухе, быстро чернеющее серебро морского горизонта – от всего этого она тогда почувствовала свободу и тревогу одновременно. Шторы надувались и хлопали о подоконник, а Доминика стояла, смотрела на море и грызла найденное в кармане кофейное зернышко…
А сейчас смотрела ему в глаза и была близка к панике, потому что все слова вылетели у нее из головы. Что-то, живущее у нее внутри и не имеющее имени, раскручивалось, как спиральная галактика, разматывалось в золотые нити, просачивалось в кровь и нагревало ее.
Доминика в своей жизни испытывала разные эмоции. Сильный страх, например. Сильный стыд. Сильное отчаяние. И теперь тоже переживала что-то сильное, но… странное. На нее внимательно и спокойно смотрели уставшие темные глаза и не давали ей отвести взгляд.
Наверное, после этого она и перестала быть атеисткой. И плача в стену, как правило, говорила: «Господи, что ты делаешь со мной?» Хотя в глубине души прекрасно понимала, что Господь ничего с ней не делает и в данном случае совершенно ни при чем…
– Не крути кино, – сказала Доминика Санде. – Ты же знаешь, он всегда возвращается.
– Я боюсь, – проговорила Санда, глядя в пространство. – Ну, не боюсь, а…
– Испытываешь тревогу?
– Вот именно, – кивнула Санда и снова уткнулась в пазл. – Испытываю.
– Он вернется, – произнесла Доминика с надеждой.
– А ты ведь… – прошептала Санда.
– Что?
– Ничего. – Санда подвинулась к Доминике, обняла ее и поцеловала в пышные и теплые цыганские волосы. – Ничего. Я очень тебя люблю.
Так они и уснули на ковре, голова к голове, почти до совершенства доведя морской пейзаж, и чайный клипер «Катти Сарк» летел между ними к горизонту во всем своем легком великолепии стоячего и бегущего такелажа.
Алан – свежий, бодрый и страшно деятельный после амнистии – руководил погрузкой инструментов в автобус. В красной футболке, в желтой бандане он выглядел очень жизнеутверждающим на фоне свежей майской зелени. И утро к тому же было солнечным, свежим, ясным, но в воздухе еще висела и доживала последние минуты ночная влажность. А Давор стоял в накинутой на плечи джинсовой куртке и мерз. Почему-то сегодня утром он никак не мог согреться, хотя всегда любил как раз прохладу и ненавидел жару.
Вдруг рядом возникла Бранка – материализовалась из воздуха и солнечного света с распущенными по плечам каштановыми волосами и с большой синей чашкой в руках. Ну конечно, Бранка принесла ему кофе и ни с того ни с сего вызвала у Давора слезы умиления. И кофе как по заказу, и Бранка чудо как хороша. И очень уместно, что он в темных очках.
– Спасибо, милая, – сказал Давор и поцеловал ее в щеку.
– Давор, – заговорила Бранка, – видишь ли…
– Ну? – заинтересовался он.
– Видишь ли, Давор…
– Вижу отчетливо, – кивнул Давор. – Свершилось чудо. У тебя случилась личная жизнь.
– Да, – выдохнула Бранка.
– Если ты мне подыграешь, я готов в одиночестве сплясать на центральной площади Киева. Самбу. Или румбу. Или даже пасадобль. Ради такого случая могу даже и без аккомпанемента.
Вчерашняя Бранка обиделась бы на него за такую черствость и неадекватность. Вчерашняя Бранка, представляя сегодняшнюю сцену в лицах, должна была рассчитывать на печаль и разочарование в его лице, на окончательное, но запоздалое прозрение. Но сегодняшней Бранке решительно было плевать на такие тонкости.
– Давор, тут вот какое дело, – сказала она. – Гоша, оказывается, бас-гитарист и играл в одной киевской команде. У них даже пластинка одна вышла… Команда, правда, распалась… Может быть… Как ты думаешь?
– Но мне не нужен бас-гитарист, – вздохнул Давор, – ты же знаешь. А нужен мне человек, который умеет прилично играть на колесной лире. Вряд ли твой Гоша когда-нибудь держал ее в руках.
– Он сможет! – пламенно заверила Бранка.
Давор засмеялся и в этот момент понял, что немедленно усыновит программиста Гошу, даже если он ни на чем играть не умеет. Потому что ему – ладно, так уж и быть, – тоже нужен программист. И Бранка ему очень нужна. Еще не хватало, чтобы она, прихватив скрипку и клетку с Кроликом Голландским, сбежала со своим возлюбленным и бросила его, Давора, в самом начале их мирового турне.
Если бы не их двадцатилетней давности встреча с Сандой, Давор, возможно, и не верил бы в эти бунинские штучки: солнечный удар, то-сё, сам не понял, как получилось, еще минуту назад ничего, а сейчас уже все… Но дело в том, что тогда, двадцать лет назад, интервал между падением Санды прямо ему в руки и началом их двухнедельного непрерывного, волшебного и яростного секса составил примерно около двух часов. За те два часа они успели заблудиться в знакомом городе, выпить вина и купить несколько совершенно ненужных вещей, которые в тот момент почему-то вызвали у них нездоровый восторг, – ковбойскую шляпу, универсальную отвертку, десертную тарелку с портретом Микки-Мауса и очки для дайвинга.
С тех пор Давор по-настоящему верил в спонтанность, в любовь и в страсть. Внутри должно что-то биться и вибрировать, считал теперь он. Должен быть какой-то ядерный заряд. Тогда возможен поступок, возможны действие, качество. Если же импульса нет, лучше некоторое время лежать на диване, а не порождать вокруг себя всякие унылые и безжизненные псевдоквазии.
«Славянский мир, значит…» – угрюмо сказал себе Давор. То, чего нет. Территория полной дезинтеграции, всякие шакалы и гиены с визитками консультантов в «неправительственных общественных организациях», и везде стоит плотный неистребимый запах, который ни с чем не спутаешь, – запах американского бабла. Так сейчас пахнет в Косове, в Приштине, и находиться там невозможно. Если ему скажут, что здесь этого нет, он никогда в это не поверит. Никогда и ни за что. И всякие разные семинары, форумы-конгрессы – только шлюзы для сброса напряжения. Чтобы люди выпустили пар, обсудили всевозможные тенденции, условия, институциональные предпосылки… Славянский мир, так его и так…
– Что, простите? – Юноша Павел, менеджер принимающей стороны, оказывается, стоит рядом, а у него, Давора, из внутренней речи что-то, видимо, случайно вырвалось наружу.
– Непереводимая сербская идиома, – буркнул Давор. – Не обращайте внимания, со мной все в порядке. Сколько нам туда ехать?