И отправилась за сигаретами в ларек.
Рядом с сигаретным окошком, у прилавка белого фургончика «Форнетти», в дупель пьяная беременная девушка вдохновенно морочила голову продавщице, заказывая то «по сто грамм с сыром и курицей и двести с ветчиной», то «лучше вот эту кругленькую фигню двести – двести пятьдесят». Она постоянно меняла указания, и от нее одуряющее несло сложным перегаром. Витка, сжимая в руке пачку «Мальборо», со смутной рефлексией наблюдала за этой сценой.
– Тетя, – раздалось откуда-то снизу, и ее дернули за край футболки, – купите мне булочку.
Рядом стоял чумазый цыганский ребятенок женского полу. И рука была грязная и даже на вид липкая, и волосы. Из-под тусклой спутанной челки на Витку смотрели черные глаза наглой попрошайки.
– Ой, – тихо сказала девочка. – Ой, это ты?
Та-ак, а если бы она не пошла в магазин?
– Мэри! – Витка схватила девочку за плечи и оттащила в сторону. – Мэри, это я.
«И я свинья», – возникла тут же в голове отточенная формулировка.
Не то чтобы она забыла о них. Не то чтобы… Но ей самой было так плохо, так плохо, «шо просто кранты», – как на украинский манер полюбил последнее время говорить Милош, посетивший город Киев на предмет участия в международных филологических чтениях имени Потебни.
Мэри была грязная, тощая и отчаянно голодная. Голод светился у нее в глазах и выпирал ключицами. Витка поставила на асфальт пакет с маслом и шампиньонами и села перед девочкой на корточки.
– Мэри, что случилось? – спросила.
А случилось вот что: папу забрали какие-то люди. Одного из них Мэри видела – он приходил к ним домой «по работе».
– Только он был не наш, – пояснила Мэри с набитым ртом. Она один за другим заталкивала в рот пирожки «Форнетти» и еле поспевала за длинноногой Виткой, которая крепко держала ее за руку и стремительно тащила вперед.
– Дома расскажешь, – оборвала она рассказ девочки. – Нельзя одновременно жевать и говорить.
– Дома нет, – горестно сказала Мэри и остановилась. – Хозяйка квартиры выгнала меня. И кричала: «Понаехали тут!»
– А как же, – пробормотала Витка, – естественно. Но мы идем ко мне домой. Ко мне, а не к тебе. Ты будешь у меня жить.
Уже в ванной, когда у Мэри только голова выглядывала из высокой пены, Витка разрешила ей продолжать.
– Ну я и говорю, – начала обстоятельная Мэри, – он был не наш.
– Не азербайджанец? – догадалась Витка.
– Да, да. Он еще сказал: вас, азеров, надо мочить в сортире, как говорит наш президент.
– Ну, наш президент имел в виду… Ладно. Какая разница, кто он был. И что?
– А потом они пришли еще раз, когда папы дома не было. Все перерыли, раскидали, как свиньи, и ушли. И сказали, что если я буду… буду… выкать?
– Вякать, вероятно.
– Да, если я буду вякать, то они меня… Витта, ну, я не могу такие слова говорить.
Витка села на край ванны и закрыла лицо руками. Но слезы все равно протекали сквозь пальцы и падали ей на колени.
– Ты не плачь, – тоненько попросила Мэри, вытащила из пены мокрую и уже розовую руку и стала неловко гладить Витку по спине. – Не плачь, Виточка, они мне ничего не сделали. Но я теперь боюсь. А папа тогда с работы так и не вернулся. Они, я так думаю, забрали его. Тот мужик еще в первый раз требовал у него денег. А у папы не было.
Витка узнала много чего. Что папа Ильгам с одним «старым мужчиной» хотел купить шиномонтаж и сказал Мэри: «Теперь у нас все будет хорошо, я запишу тебя на плавание и на бальные танцы» (Витка кормила Мэри яичницей с ветчиной и зеленым горошком). Что потом «старый мужчина» куда-то делся, а папа даже пил водку и «почти плакал, Виточка, но ведь папы не плачут вообще-то» (Витка укрывала душистую Мэри махровой простыней и сверху пледом, пристраивала ей под голову еще одну подушку, маленькую). Что она не пошла к своим, потому что знакомых не осталось – Наиру побил и выгнал любовник (Мэри так и сказала «любовник») и та уехала куда-то, может, даже и домой, в город Закаталы. А к незнакомым «своим» девочка пойти побоялась. Мало ли что. Да и ехать надо было куда-то в район Черкизовского рынка или, например, к Теплому Стану, а она даже не знает, где это.
– Где же ты жила? – спросила Витка.
– На стройке, – сказала Мэри и заснула. Вот так просто взяла и заснула – мгновенно.
Витта реконструировала ситуацию за три минуты. С большей или меньшей степенью правдоподобия. Фатально невезучий и одинокий папа Ильгам хотел купить шиномонтажную мастерскую. Или войти в долю. У него был партнер, и похоже, они заняли денег. После чего партнер взял деньги и благополучно свалил, а папу Ильгама забрали за долги. Два прихлопа – три притопа. Все старо, как мир.
Наутро Витка приготовила суп с фрикадельками, сделала для Мэри полную салатницу бутербродов с докторской колбасой и провела инструктаж по пользованию дивидишником. После чего надела официальный брючный костюм, строгие туфли на среднем каблуке (Мэри восхищенно сказала «краси-ивая!») и собралась идти в милицию. О чем сообщила по телефону кстати – или, наоборот, некстати – позвонившему Милошу.
– Ты дура, – немедленно заявил он ей. – Удивительная, коллекционная дура. Такая дура, шо просто кранты.
– А куда мне, по-твоему, идти? – шепотом закричала Витка, прикрывая трубку и рот рукой, чтобы, не дай бог, ее не услышала Мэри. – В посольство Азербайджана?
– Вариант, – согласился Милош.
– И они будут искать его по подвалам и промзонам? Сам дурак. Я видела однажды посла Азербайджана на конференции по фарси. Да и ты видел. Сплошной гламур и стразы с бриллиантовыми запонками. А в глазах у него плещется нефть. Я иду в родную милицию, все.
– Я не буду тебя спасать, – устало вздохнул Милош. – Хватит с меня уже.
В райотделе было солнечно и пыльно, в конце коридора уборщица гремела ведром. За окошком дежурной части сержант читал журнал «Натали» и, время от времени отрываясь от чтения, недовольно рассматривал свои ногти.
– Мне к вам, наверное, – нерешительно подошла к окошку Витка.
– Наверное или точно? – протянул сержант и, сморщив нос, стал откусывать заусеницу.
– У меня пропал друг, – сообщила Витка, решив, что нужно без предисловий описать суть дела. – Возможно, его где-то удерживают за долги.
– И что? – был вопрос.
– Надо найти, – растерялась Витка.
Сержант пожал плечами и перевернул страницу журнала.
– Пишите заявление, – разрешил он наконец, – там образец на стене висит.
Витка писала, стараясь быть краткой, но текст все равно елееле поместился на лист А4.
– Ахмедов Ильгам? – Сержант поднял на нее детские глаза. Круглые, голубые, в коротких рыжих ресничках. – Азер, что ли?
– Он – мой друг, – непоследовательно ответила Витка.
– Азер, я спрашиваю?
– Азербайджанец.
– Так а я, блин, что говорю? – рассердился дежурный и захлопнул «Натали». – Азер! У нас, вы думаете, работы мало? Я вас, девушка, спрашиваю, как вы думаете, мало работы у милиции? Покажите документы.
– Мои?
– Мои!
Витка протянула через окошко свой паспорт.
– Москвичка, е-мое! С каких же пор москвички тусят с азерами? – удивился сержант. И, глядя на ослепительную Шерон Стоун на обложке «Натали», с тоской произнес: – Куда катится мир…
– А если я к вашему начальству пойду? – сквозь зубы спросила Витка.
– Идите лучше домой, девушка, – порекомендовал представитель правоохранительных органов. – И мой вам совет: не лезьте не в свое дело. Пускай азеры между собой разбираются. А начальство мое на курсах повышения квалификации, так что я до конца недели один в лавке. Вам понятна точка зрения?
Витка вышла на крыльцо, с силой пнула ногой урну и почему-то позвонила маме.
– У Даника небольшой насморк, – отрапортовала мама, опустив приветствия. – И я вот думаю, может, аллергия?
– Хорошо, – невпопад брякнула Витка.
– Что?
– То есть дай ему диазолин.
– Ты, Витта, никудышная мать. Ты еще вчера обещала…
– Я и человек не очень-то хороший, – вздохнула Витка. – У тебя, мама, нет ли знакомых среди нормальных милиционеров?
– Ты опять ввязалась в историю! – закричала мама. – Нет, я больше не могу. Я еле пережила…
– Я никуда не ввязалась, мама! – Витка решила врать, как в детстве, когда нужно было и маму не огорчить, и вопрос решить. – Мне нужно провести серию интервью по профессиональной лексике с сотрудниками правоохранительных органов. У меня исследовательская программа. Доклад на конференции. Выйдет в реферативном сборнике. Сборник будет называться «Лексика и речевая стилистика профессиональных сообществ».
«Резонерский бред», – отметила она про себя.
– А… – прозвучало в трубке. – Ну, слава богу.
У Витки всегда получалось обмануть маму.
Она даже огорчалась такому ее легковерию.
Табай, женщина без лица, просила ее не уходить. Она клокотала своей сожженной гортанью, хлопала рукой по жесткой лежанке, призывала в союзники своих дочерей, и те прижимались к Иванне с обеих сторон, заглядывали ей в лицо. Табай, как могла, показывала и изображала то ли диких зверей, то ли месть богов, но по всему получалось, что если Иванна уйдет туда, во влажный лес, ей конец. Табай очень правдоподобно показывала ей болото и как оно может засосать человека с головой.
Иванна понимала, что ее удерживают по доброте душевной. Или, может быть, потому, что Табай полюбила сидеть рядом и слушать, как Иванна рассказывает ей всю свою жизнь, чтобы не разучиться говорить и не сойти с ума. Рассказывала ей о Хайдеггере и Ролане Барте, читала наизусть Хармса и даже цитировала свой любимый фрагмент Уайтхеда о том, что сущностью греческой трагедии является не несчастье – трагедия завершается торжественной демонстрацией безжалостного хода вещей. Табай кивала, ничего не понимая, и очень сопереживала. Что она с дочерьми делала здесь, в этой странной местности, в этой странной хижине, почему не уходила отсюда и где другие люди – Иванна понять не могла. Она звала их с собой, а Табай махала длинными руками и показывала, как она боится. За себя и за дочек. Разговор привычно заходил в тупик.