— А вот дедушка ваш, товарищ Олигерьев, говорил совсем по-другому, — ехидно вставил Гудыма. — Он, помнится мне, говаривал, что настоящее бессмертие начинается тогда, когда человек может существовать сразу во всех ипостасях, радуясь радостям рая, мучаясь муками ада и будучи летающей рыбой с ногами верблюда, зная все и вся и предвидя будущее.
— Типун тебе на язык, товарищ Гудыма, — мелко перекрестилась Клара Никаноровна. — Не дай Бог, еще ночью приснится такое человеческое совершенство, хотя, с течением времени, произойдет селекция таких людей и они, однако, станут совершенствами на самом деле. Я что-то помню из детства, когда дедушка рассказывал мне разные сказки. Оказалось, что не мне одному он эти сказки рассказывал, тебе тоже досталось. А ты хоть одного такого человека видел?
— Видеть не видел, — признался Гудыма, — но вот до войны дедушка ваш общался с одним пареньком по фамилии Беляев, и после этого описал судьбу двух парнишек, который в море мог плавать как рыба, а другой летать по небу как птица. Просто так это не опишешь, это нужно видеть или хотя бы знать принципы, по которым человека можно превратить в бессмертное существо.
— А что, если человек не будет знать, что ты бессмертный, и собьет тебя на лету рогаткой или в речке поймает на удочку и слопает в жареном или вареном виде, — не удержалась от язвительности Клара Никаноровна.
— Ах, Кларочка, — сказал примирительно чекист, — мы с родственничком твоим, — и он посмотрел на меня, — такого испытали, что я поверю во все рассказы о потусторонней жизни, и что люди оттуда наблюдают за нами, делая нам знаки, что можно делать, а что нельзя. И от нас зависит правильное понимание этих знаков. А мы, как дети малые, руками и ногами отбиваемся от всего этого, считая, что мы цари природы и сами с усами. А кстати, где дедушка-то ваш похоронен, хотел бы могилку его сходить, букетик цветов положить, а то так и не сподобился ни разу.
Клара Никаноровна почему-то притихла. Этот вопрос поставил его в тупик. Значит, есть от чего.
— Кто его знает, где могилка его, — сказала задумчиво хозяйка, — вышел из дома на прогулку и исчез. Чекисты ваши искали его и никаких результатов. Даже зацепиться не за что. Списали на то, что старенький человек мог заблудиться или сгинуть где-то в канаве или в какой-нибудь трубе застрять. Вообще, нагородили всякой ахинеи и дело закрыли. А, может, они его в какой-то лаборатории закрыли и держат там как подопытного кролика, выпытывая все секреты, которые он знает. А ведь он сказал, что через пятьдесят лет после начала самой большой войны, СССР капитулирует и развалится. Как в воду глядел.
— Так, а про Россию он что-то говорил? — грозно спросил Гудыма.
— Про Россию сказал, что ей шибко не поздоровится через сорок лет после развала СССР, если цари ее не перестанут восстанавливать сталинскую империю, — сказала Клара Никаноровна. — Двунадесять языков объединятся против нее, и с Россией будет то же, что и с СССР. Когда у царя ума нет, то и у народа этого ума с гулькин этот самый.
— Понятно, — сказал Гудыма, — валить надо отсюда. Вы, дамы, не серчайте на нас, но нам с Олегом потолковать надо о вещах неженских.
Глава 41
В кабинете старика Олигерьева мы долго не начинали разговор. Гудыма задумчиво курил, а я просматривал новости, ожидая, когда гость заговорит сам.
— Тут я вот что подумал, — сказал Гудыма, — все дело вертится вокруг тебя. Мы проживаем по десятку лет, а у тебя всего лишь прошел. Как это получается, ума не приложу, но вот хочу с тобой посоветоваться по вопросу дальнейшей жизни своей. Сам понимаешь, через пять лет сто годков стукнет, а люди у нас по стольку и не живут. А вот не хочется мне надевать деревянный пиджак и отправляться в последний путь в сопровождении братвы из органов и не из органов. Ты, может, что-то нашел в бумагах Олигерьева? Он неспроста исчез отсюда. Где-то он обитает и занимается своими делами, как и прежде. Может, и он такой же как ты: для нас проходят десятки лет, а для него считанные дни.
— Ты знаешь, а я и не удивлюсь, если мне придется встретиться с Олигерьевым — сказал я. — Я сначала тоже удивился, когда увидел, как ты направляешь на меня маузер в капище языческой Руси, а потом понял, что у тебя не было другого способа сохранить свою жизнь, кроме как забраться в глубину веков.
— В том-то и дело, — согласился Гудыма, — Олигерьев бросил меня в прошлом, исчез в неизвестность, а я никак не мог найти то озеро, по которому мы забрались туда. И только ты нашел это озеро. Даже в нашу прошлую встречу, я просто предполагал, где находится это озеро в Химках, но оно открылось только с твоим присутствием. Получается, что ты тот, кто может открывать ворота в неизвестное. И я верю в то, что Олигерьев рассказывал о рае и об аде. Ты смотри, что получается. Во всех сказках рассказывается, как убитого богатыря сначала поливают мертвой водой, которая затягивает все раны, а потом поливают живой водой, и он оживает. Сказка? Никакая не сказка. Все это было и никуда оно не делось. Диалектика, доказанная Ломоносовым: ничто ни откуда не возникает и не исчезает в никуда. В аду есть мертвая вода, а в раю живая вода. Но вода нам не нужна, нам нужна жизнь. Жизнь без конца и жизнь счастливая во всех отношениях. Значит — нам нужно попасть сразу в рай, минуя чистилище и ад.
— Мне это совершенно не надо, — сказал я, — меня все удовлетворяет здесь. Второе. Если открыть дверь в рай, то наши люди все там загадят и заплюют, и это будет не рай, а какое-нибудь Бутово или станица Кущевская. Причем, так сделают не только наши люди, а вообще все, если им сказать, что здесь все бесплатно, без меры и никакой ответственности за все содеянное.
— Мы не будем открывать дверь для всех, — шепотом сказал Гудыма, — только ты и я. Остальные перетопчутся. Ты представляешь, какие перспективы откроются нам после этого?
— Какие могут там перспективы? — саркастически спросил я. — Если человек попал в рай, то это уже навсегда и бесповоротно.
— Как ты не можешь понять, — шепотом начал убеждать меня старый чекист, — что со всеми можно договориться. Нет таки проблем, которые было невозможно решить, и нет таких людей, с которыми невозможно было решить эти проблемы. Мы созданы чем-то Сущим по своему образу и подобию, неужели ты думаешь, что мы не могли бы договориться и с ним, если бы знали, что ему нужно и для чего он нас создал вообще. Все живые существа могут договариваться, иначе бы от нас не осталось никого, как и от тех Сущих, которые создают для себя миры в бесконечности. Ты, главное, помоги мне. Ты же видишь, что наше сотрудничество, начавшееся так внезапно, благоприятно для нас обоих. Я твоя защита, а ты мой путеводитель и благодетель. Найди то место, в котором можно попасть в рай, и мы с тобой сдвинем горы. По рукам?
Я немного подумал и хлопнул по протянутой руке. Я ничего не терял и был уверен в том, что мне не придется колесить по округе, разыскивая дорогу в рай. Интересно, а как Олигерьев мог написать в своих записках о Пугачевой, страдающей в раю, если во времена их написания Пугачева еще не родилась?
Глава 42
День закончился шашлыками, которые мы жарили прямо во дворе на решетках, лежащих на приспособлениях, названных американцами барбекю.
Ночью на сытый желудок мне снился сон о том, как я ведрами таскаю живую воду в огромный бак на повозке, в которую был запряжен огромный французский монстр с мохнатыми ногами. Тяжеловес, — подумал я, ощущая свинцовую тяжесть воды. Заглянув в ведро, я увидел, что вода действительно свинцового цвета и переливается как ртуть. Вылитая в бочку вода распадалась на маленькие блестящие шарики, сливающиеся в один огромный меняющий свою форму блестящий шар, из которого выскакивали руки, ноги и чьи-то головы. Одна голова вдруг улыбнулась и сказала ласковым голосом жены:
— Вставай, снова бандиты приехали.
Я встал и пошел к воротам. Все-таки, я хозяин и должен открывать ворота.
За воротами стояла черная большая автомашина повышенной проходимости одной знаменитой иностранной фирмы, а у ворот стоял улыбающийся как солнечный зайчик местный криминальный авторитет по имени Мардат.
— Ай-вай, Олег Васильевич, — шел он ко мне с протянутыми для объятий руками, — ну как вы не могли сказать, что являетесь лучшим другом для такого авторитетного чекиста как товарищ Гудыма. Ай, как нэхорошо получилось, а где сам товарищ Гудыма?
— В доме, отдыхает, — сказал я и Мардат полетел прямо к дому, однако его полет был прерван шкафом-охранником в черном костюме и белой рубашке с черным галстуком. Он как будто работал в похоронном бюро и были нанят специально для того, чтобы в какой-то момент вернуться по старому месту работы, но уже с готовым клиентом.
— Куда? — сказал охранник.
— К товарищу Гудыме, я его друг, — сказал Мардат и поднял руки, показывая, что у него нет дурных намерений и спрятанного оружия.
После обыска Мардат был пропущен в дом. Шашлыки шашлыками, а работа работой.
В доме Мардат обнимался с Гудымой так, как будто был его самым близким родственником и так рад появлению, что даже места себе не находил, чтобы сделать родственнику приятное.
— Товарищ Гудыма, — ворковал он, — все районное начальство сидит в машине и ждет сигнала, чтобы накрыть поляны в любом месте и на любое количество гостей по самому высшему классу. Каждый будет рад оказанной чести выстрелить из подаренного личного Дзержинским маузера старейшему чекисту нашей страны. Это все равно, что орден на грудь получить.
— Стар я стал, — начал дребезжать старый чекист, но с каждым словом голос его креп и наливался металлом, отлитым людьми с горячей головой, чистым сердцем и холодными руками, — однако слышал, что ты лапы начал протягивать на мое имущество, подаренное моему лучшему другу? Заруби себе на носу, — сказал Гудыма и в руке его с ловкостью фокусника появился маузер с чекистским знаком на рукоятке, — бывших чекистов не бывает. Мы все как одна семья, в горе и в радости, и в работе после окончания службы. Такие же, как и сотрудники НКВД, которые всегда работали семейно