— Что, Андрей Павлович, слабо? — Леонид резко развернулся к Андрею. — Хороший примерчик? Вместо того чтобы смысл жизни искать, за Богом по монастырям гоняться, может, лучше, как он? Прийти и помочь. Руку протянуть, воды подать. А Бог, он ведь и на свалке есть. Согласен?
— Есть, — тихо сказал Андрей.
— Я тоже в это поверил. Сегодня утром поверил. Когда жена сказала, что останется со мной. Как думаешь, останется?
— Не знаю.
— А я знаю. Сообрази, зачем она нас всех здесь собрала? Счастливый конец отснять? Лену тебе из рук в руки передать? Все плачут и рыдают от умиления. Черта с два!
Он внезапно замолчал, и некоторое время сидел неподвижно, закрыв глаза.
— У тебя все? — ледяным голосом спросила Ольга.
— Андрей… Я действительно стоял? Ты врать не умеешь. Стоял?
— Стоял.
— И сейчас смогу?
— Скажи себе, что от этого зависит — жить тебе или нет.
— Или сдохнуть, или подняться?
— Подняться. Помочь?
— Не надо! Теперь сам. Сам, сам…
Заметно было, что он собирается с силами. Наконец, сильно оттолкнувшись руками от подлокотников кресла, поднялся, постоял, покачиваясь секунду-другую и, плашмя рухнул, зацепив в размахе рукой за скатерть и потянув ее за собой. Сидевшие за столом вскочили, только Лена осталась сидеть, как сидела, пристально глядя на расползающееся по белоснежной скатерти красное винное пятно.
Коньяк из опрокинутой бутылки стекал по скатерти прямо на Леонида. Он лежал неподвижно. Амиркул и Дубовой хотели его поднять, но их остановил голос Андрея.
— Встанет сам. Или больше никогда не встанет.
— Не хочу подниматься, — простонал Леонид. — Так хорошо… Коньячок льется…
— Умоляла не пить сегодня, — устало и с видимым облегчением сказала Ольга. — Виктор Петрович, вы все время были с ним. Неужели нельзя было…
Леонид приподнял голову.
— Нельзя. Ты хотела, чтобы напилась она, а напился я.
— Что ты несешь! Совсем уже! — сорвалась Ольга. Красивое лицо ее исказилось презрительно-гневной гримасой.
— Эле-мен-тарно. И Амиркул для этого же — продемонстрировать бездну падения. А он ей букет. И вообще пальцем не тронул.
— Он не трогал, другие трогали. Все прекрасно знают, как она жила, чем занималась. Мы ее только снаружи отмыли. А внутри все, как было.
— Дура! — Леонид попытался сесть. — Внутри остается то, что было всегда — душа. Андрей говорит — она святая. Я ему верю.
— Потому, что «возлюбила много» — так, кажется, у твоего сумасшедшего Достоевского? Она много многих, а я много одного. Чего ты мне простить не можешь.
— Если бы ты его любила, я бы просто отошел в сторону. Не любила — хотела иметь. Заполучить целиком и полностью, без остатка. В свое безраздельное распоряжение. Ты почему-то считала, что имеешь на это право. Если бы любила, ушла бы с ним, а не ко мне.
— Я хотела, чтобы он стал счастливым после того, что с ним сделали. А он не хотел быть счастливым. Знаешь, что он мне тогда сказал? «Мы не имеем права быть счастливыми». Я спросила: «Почему?» Что ты мне ответил, помнишь? «Мне стыдно». — Стыдно быть счастливым? «Когда я пойму, что с нами происходит, я вернусь». — Что происходит?! Где?! Ты ничего не ответил. Просто ушел. Куда? Зачем? После этого я виновата, что не побежала следом? Смешно.
Словно отыскивая среди нас сочувствующих, она обвела нас взглядом и вдруг увидела красный огонек на включенной камере Гриши.
— Я же просила не снимать, пока не дам команду! Вон отсюда! Оба! Кассету отдать Дубовому! Завтра напишите заявление по собственному.
Я молча полез в карман, достал «Заявление», аккуратно развернул его и положил на стол перед Ольгой.
— Оно у меня давно написано. Число поставишь сама. Ничем другим это закончиться не могло. Согласись, я все время был на твоей стороне. Не понимал Андрея и как дурак надеялся на счастливый конец. Потом появилась Лена, и ты вдруг испугалась. Чего казалось бы? У тебя — все, у нее — ничего. Но ты хорошо знала Андрея. Он — путник. Для него остановится — равносильно смерти. Пойти с ним рядом могла только она.
— Пусть идут! Скатертью дорога! Хотелось бы только знать — куда?
— Забери свою бумажку, — сказал Леонид, пытаясь подняться с пола. — Пока еще я руководитель канала. Думаешь, на этом все кончится? Фиг! Для него цель жизни — идти, для меня — встать. — Цепляясь за стол, за кресло, он почти встал, но, не удержавшись на ногах, навалился на стол лицом к Лене. — Леночка, прости нас всех. Все мы гады, сволочи, дураки. Думаем только о себе. Андрей твой тоже сволочь. На его месте я бы взял тебя на руки и понес бы, и понес… Представляешь, какое это счастье — идти и нести на руках любимую женщину.
— Не надо, — тихо сказала Лена.
— Не надо что? — также тихо и серьезно спросил Леонид.
— Никого не надо любить.
— Почему? — еще тише спросил Леонид.
— Каждая любовь кончается смертью.
— И с этим ничего нельзя поделать?
— С этим ничего нельзя поделать. Когда я это поняла, мне стало легко и спокойно. Главное — успеть добежать.
— Куда?
— К самому себе. Настоящему.
— Ты добежала?
— Не успела.
— Андрей, помоги, — попросил Леонид.
Андрей подошел и помог ему стать на ноги. Судорожно уцепившись за Андрея, Леонид стоял.
— Я тоже не успел. Всю жизнь не бежал, а переступал. Осторожными шажками, чтобы, не дай бог, не споткнуться. Но все еще можно исправить. У нас с тобой, Леночка, впереди еще целая жизнь.
— У меня — нет, — сказала Лена и, взяв не допитый Ольгой фужер с коньяком, залпом выпила его содержимое.
— Дура! — закричала Ольга. — Зачем я, спрашивается, тебя спасла?! Сдохнешь теперь! А он уйдет! Навсегда!
— Если любишь, добежишь, — каким-то окрепшим, не своим голосом сказала Лена. — Я добежала. — Она встала, завела руку за спину и, видимо, расстегнула какую-то застежку. Красивое Ольгино платье как-то медленно стекло с нее. Ее сильно качнуло, и она уцепилась за спинку стула. — Не сердись, — сказала она, глядя на Андрея. — Я уже ничего не могу.
Ее снова качнуло. Я стоял ближе всех и успел подхватить ее, когда она уже падала. Она показалась мне почти невесомой. На вытянутых руках я протянул ее Андрею. Дубовой набирал номер скорой. Леонид неподвижно стоял, вцепившись в спинку стула. Гриша судорожно вставлял в камеру новую кассету. Амиркул стоял на коленях и смотрел вверх — видимо, молился. Ольга стояла, отвернувшись к окну, за которым вовсю хозяйничала осенняя метель.
Скорая с завыванием мчалась сквозь снегопад по ночному городу.
Лена с мертвым, совершенно белым лицом лежала на носилках. Врач и сестра возились с каким-то прибором, закрепляя на ее руке датчики. Андрей отстранил сестру и, положив одну руку Лене на лоб, другой стал слегка нажимать в районе солнечного сплетения. Лена чуть слышно застонала. Врач торопливо сломал ампулу, заполнил шприц. Машину сильно качало, и ему никак не удавалось сделать укол…
Город мутно несся мимо сквозь пелену хлеставшего навстречу снега. Всполохи огней встречных машин тревожно скользили по лицам. Рядом с Андреем сидел Амиркул и не отрываясь смотрел на Лену. По его щекам текли слезы. Я сидел рядом с шофером и смотрел в ночь. Мне казалось, что все кончено…
Во время всего этого проезда за кадром звучат стихи Лены. Отчетливо слышен и узнаваем ее голос, произносящий слова в каком-то задыхающемся ритме. Словно стремительно бьется больное сердце, грозя вот-вот остановиться.
Однажды праздник мой, подаренный кому-то,
вернется навсегда, и он простит меня:
неровная судьба, неверная минута
у лампы, у свечи, у вечного огня,
в оранжевом свету — просвечивают губы,
просвечивают дни, просвечивают сны,
двоятся тени их, и проступают буквы,
и письмена сквозят, смертельны и ясны,
прозрачная щека, надорванный пергамент,
шершавая ладонь, предсмертье тишины,
и кожа на виске, и волосы, и камень,
неведомым зрачком они освещены,
и холодок десны, и замершие плечи,
и шепот, и ожог, и зарево стекла,
беспамятство, исход, опустошенье речи,
никто не понимал, пока она текла —
и хлещет эта боль, как пустота из крана,
и отвечает — нет, я больше не могу.
Дымятся угольки, и остывает рана,
Как алая заря на розовом снегу.
В коридоре больницы мы сидели рядом на старом потертом диванчике — Андрей, Амиркул и я. Молчали. Ждали.
— Аллах справедливый. Почему тогда жизнь несправедливый? — вдруг сказал Амиркул.
— Потому что жизнь нашу делает не Аллах, а мы сами, — неожиданно для самого себя зло сказал я. — А мы ее делать так и не научились. Скажи честно, — повернулся я к Андрею. — Не считаешь себя виноватым в том, что произошло?
Андрей молчал.
— Молчишь. Из горнего далека наблюдаешь. Да тысячу раз прав Леонид. Вот он… — я положил руку на плечо Амиркула, — увидел, что человеку надо помочь — помог, полюбил — любит, мучается, боится — плачет, сидит с нами, ждет. Ждет и молится Аллаху. А кому ты молишься? Чего ждешь? Идти дальше? Искать неведомо что? Тогда иди ищи! А мы подождем. И если она выживет, клянусь, сделаю все, чтобы больше с ней ничего не случилось.
— Правильно говоришь. Тоже буду делать. Аллах поможет.
— Она выживет, — сказал Андрей.
— Откуда знаешь? — спросил Амиркул.
— Знаю.
— Он все знает. — Я снова повернулся к Амиркулу. — Только никого не хочет любить и никому не хочет помогать. Как говорила одна наша знакомая дама — высшее космическое сострадание безразлично к мукам отдельных человечков. Оно сострадает всем сразу. То есть — никому.
— Зачем ты его обижаешь? — сказал Амиркул. — Он хороший человек. Я вижу.
— Я тоже вижу. Только хороший человек, как говорят дураки, не профессия. А вообще-то я уже ни черта не понимаю. Как жить, что делать, куда идти? Ты меня заразил своим бегством в никуда. Только жить от этого стало еще тяжелее.
— Ты хотел узнать, что сказал отец Иоанн, — вдруг сказал Андрей. — Мне и Лене. В общем-то очень простую истину. Каждый несет свой крест. Одни стараются избавиться от него, ропщут, пытаются переложить ношу на другого, ищут виноватых в своих бедах, проклинают… Другие несут со смирением и надеждой. Ищут источник неурядиц в самих себе, пытаются стать лучше. Третьи… Третьи задают вопрос Богу.