Тася не сдавалась:
— Сама мордва нахальная. Сама иди, если тебе надо. Мордва какая-то… Такого народа совсем не бывает. Ханты есть, эвены есть, селькупы есть. Мордвы нету. Никогда не слыхала.
Нина Тарасовна все еще не оставляла попытки вызвать к себе жалость. Голос её болезненно вибрировал:
— Я бы давно включила, буквально пошевелиться не могу. Все дрожит.
— А чего молодая жопу не сдвинет? — осмелела Вонючка. — Второй день лежит, не шевелится.
— У тебя бы по четвертому месяцу выскребли, как бы ты шевелилась? — сказала Зинка. — Не троньте девку, пускай лежит. А ты, Таська, свой перепуг лучше себе в одно место засунь, а то я тебя сейчас так испугаю, ни один мужик за километр не подойдет.
— Почему не подойдет? — испугалась Тася.
— Нехорошее дело с тобой случится, — уверенно пообещала Зинка.
— Какое дело?
— Забудешь, как давать надо. Включай свет, тебе говорят!
Тася нехотя стала сползать с кровати.
Яша, выключив общий рубильник и потушив свет во всем здании, на ощупь двинулся по коридору в обратном направлении. На ходу он разговаривал сам с собой. Первая фраза прозвучала рядом с человеком, который снова спрятался в нишу.
— Какая простая мысль, господа! Спастись можно лишь всеобщим усилием, направленным, как пронзающее острие, в причину наших бед и несчастий. Как только это спасительное лезвие коснется поверхности злокачественного нарыва, все разом осознают… Осознают, что осталось последнее мучительное усилие, и мы будем свободны.
— Но позвольте, Сергей Львович… — возразил он воображаемому собеседнику и остановился. — А если эти кровь, гной, грязь, которые хлынут, а они обязательно хлынут, потоком хлынут… Если они все отравят, заразят, уничтожат, кому нужны будут тогда эти ваши светлые идеалы?
Яша помолчал, а потом убежденно сказал:
— Надо кричать. Только тогда они услышат.
Он стал подниматься по лестнице. Человек с трудом перевел долго сдерживаемое дыхание и, когда Яша отошел достаточно далеко, зло сплюнул. В опущенной руке он держал автомат.
Тася, как можно дальше обойдя каталку с Николаем Степановичем, наконец добралась до выключателя. Несколько раз щелкнула им, укоризненно сказала Зинке:
— У тебя язык плохой. Все испортила.
— Тебя до меня сколь лет портили, кому не лень, — проворчала Зинка. — Дверь открой!
Тася открыла дверь и, столкнувшись в темноте с врачом, с перепугу закричала. Врач, только что основательно приложившийся к бутылке, на время почувствовал себя энергичным и способным принимать самые ответственные решения.
— Прошу соблюдать тишину! — строгим голосом заявил он, входя в палату. — Во время ночного отдыха шуметь, кричать, ходить, нарушать распорядок — категорически! Вплоть до выписки. Почему крик?
— Вторая койка померла, — поторопилась объяснить перепуганная Тася. — Дышала, дышала нехорошо, потом не стала дышать.
— Я с вечера знала, что помрет, — вмешалась Вонючка. — Птица сегодня в окно стукала. Вон там вон села и сидит. И стукает. Клювом в стекло вот так стукает.
— В башке у тебя стукает, а с-под низу течет, — подала из темноты голос Зинка. — Ты про эту птицу неделю подряд всем рассказываешь.
Нина Тарасовна, забыв, что еще минуту назад она не могла даже пошевелиться, энергично села на койке:
— Целый вечер мы вынуждены находиться в одном обществе, можно сказать, с трупом. Во-первых, это негигиенично. Во-вторых, создает стрессовую ситуацию. Мне даже в голову не приходило, что в нашей больнице такие условия.
За окном на столбе горел фонарь, и света его едва хватало, чтобы находившиеся в палате могли видеть друг друга. Из совершенно темного коридора вошел Яша, молча подошел к каталке.
— Так… — сказал врач, уже значительно менее уверенным тоном. — Где у нас вторая коечка?
Тася, боязливо вытянув руку, показала. Все это время она осторожно пыталась разглядеть, кто лежит на каталке. Но подойти ближе все еще боялась. Когда Яша подкатил каталку к «покойнице», Тася быстро перебежала палату и вспрыгнула на свою койку, которая была рядом. Яша и врач тем временем растерянно топтались, пытаясь решить сложную задачу. Чтобы положить «труп» на каталку, надо было убрать с каталки Николая Степановича. А чтобы положить Николая Степановича на койку, надо было убрать «труп».
— Всего-навсего надо поменять их местами, — наконец глубокомысленно изрек врач.
— Как? — спросил Яша.
— Можно этого мужчину ко мне положить, — вмешалась Тася.
— Целыми днями разговоры только о мужиках, — громко возмутилась Нина Тарасовна. — Слава богу, что у нас в палате их нет. А то тут такое бы началось…
— Они к нам, бабы, мужика привезли, — весело догадалась Вонючка. — Таська сразу разглядела. Она мужской причиндал не то что в темноте, за кирпишной стенкой в натуральную величину разглядит.
Зинка с трудом поднялась и, тяжело передвигая ноги, подошла к мужчинам.
— Ты, видать, тоже разглядела… Взаправду мужик! Что ж вы его, окаянные, прям в одеже? Мокрый весь… Вроде дышит…
— Истощение жизненной энергии, — объяснил врач и на всякий случай потрогал у Николая Степановича пульс.
— Паралитика нам не хватало, — запричитала Вонючка. — Да еще мужика. Вовсе дышать нечем будет.
— От мужика вони не бывает, — возразила Зинка. — От мужика запах. Это от тебя вонь. Была б моя воля, я бы тебя за окошко вместе с койкой вывесила. Пусть прополощет. Чего стоишь, блажной? — отодвинула она в сторону Яшу. — Давай помогу. Правда, что ль, к Таське положим? Пусть погреется.
Она взяла Николая Степановича за ноги и прикрикнула на врача:
— Чего стоишь, как хряк на разводе? Помогай… Руки совсем никуда стали…
Втроем они с трудом переложили Николая Степановича на постель Таси.
— Не понял… «Хряк на разводе»… Это как? — спросил врач.
— Когда его в чужом огороде колом по башке ошарашат, — с удовольствием объяснила Зинка.
Вонючка прыснула.
— А вы, Яков Борисович, говорили, что женщины будут недовольны, — улыбнулся врач. — У нас прекрасные женщины. Все понимают.
— Лично я считаю все происходящее возмутительным, — дрожащим от негодования голосом заявила Нина Тарасовна. — Сначала не убирают труп. Потом привозят мужчину в женскую палату…
— Обстоятельства… — перестав улыбаться, сказал врач. — В том числе — ремонт.
— Ну… я не знаю… Поместили бы в коридор.
— Тебе места мало? — не выдержала Тася. — Мертвую увезут — пусть лежит. Он даже шевелиться не может. Только дышит маленько. Совсем маленько.
— Тем более, — уже почти кричала Нина Тарасовна.
— Что? — спросил врач.
— Ничего. Я буду жаловаться.
— Ради бога! — вдруг тоже закричал врач, склоняясь в шутовском поклоне и указывая рукой на дверь. — Хоть в облздрав. С чего начнем? С отсутствия медикаментов?
Он выпрямился и тихо добавил:
— Все равно, что на дождь жаловаться. А он как шел, так и идет.
— Больную с простыней забирать? — спросил Яша.
— Какую больную? — удивился врач.
— Эту…
— Эта уже не больная. Летальный исход на почве острой сердечной недостаточности. Там… в твоей Обетованной, её могли бы спасти. Запросто. А у нас не значится даже в отдаленной перспективе. Се ля наша районная ви… Без простыни. Не класть же его на голый матрас? Где я сейчас белье возьму? Галька… на видик… Бери за голову.
— Я лучше за ноги, — робко попросил Яша.
— Почему? Хотелось бы осознать ход твоих загадочных масонских мыслей.
— Жалко её…
— Все равно не понял. Ладно, за ноги, так за ноги…
Они переложили покойницу на каталку.
— Нехорошо в таком виде… — спохватился врач. — У кого-нибудь что-нибудь?.. Накрыть… А то маляры завтра придут, а она там лежит…
— У райкомщицы лишняя простынь под подушкой, — с готовностью наябедничала Вонючка.
— Тысячу раз говорила — не райком, а администрация. Неужели трудно запомнить? А простыня мне выдана старшей сестрой специально для операции.
Голос Нины Тарасовны похолодел от предельного отчуждения.
Стянув с себя полушалок, Зинка бережно накрыла «покойницу».
— Она мне вчера яблоко дала, — тихо сказал Яша. — Их, говорит, у меня много. А у самой одно это яблоко. Ешь, говорит… Оно у меня до сих пор лежит.
— А мне кофту фланелеву отдала, — вспомнила Вонючка. — Знала, видать.
— Долина ль ты моя, долинушка… — низким красивым голосом вдруг запела Зинка.
На той ли на долине
Вырастала калина.
На той ли на калине
Кукушка вскуковала.
Её сильный голос был хорошо слышен во всем здании. Темные провалы коридоров, переходов, площадок, лестниц и комнат, казалось, ожили, осторожно и каждая, по-своему резонируя словам песни пространствами зыбкого струящегося света, который вдруг неизвестно откуда обозначился на ободранных стенах, а по ним текли, колебались, вспыхивали и пропадали фигуры, лики, персты, глаза…
И вдруг — ослепительный солнечный свет до краев залил прозрачный березовый колок, полный свежей молодой зелени, птичьего щебета и ярких желтых цветов на обочине неширокой дороги, по которой неторопливо катила телега, влекомая молодой пегой лошадкой, то и дело взмахивающей хвостом и фыркающей на щекочущее встречное течение теплого, переполненного запахами и голосами весеннего воздуха. На телеге сидели молодая женщина с девочкой. Они весело смеялись и подзывали бегущего за телегой тонконогого жеребенка…
Ты об чем, моя кукушечка,
Об чем кукуешь?
Ты об чем, моя горемычная,
Об чем горюешь?
Человек, остановленный песней на полушаге, стоял неподвижно, боясь пошевелиться. Ему казалось, что если он шевельнется, то что-то обязательно произойдет — страшное и непоправимое. То ли песня смолкнет, то ли вспыхнет свет, и все увидят, какой он маленький, грязный, беспомощный…
Окно впереди, до которого он так и не дошел, было сверху донизу забрано кованой, еще с тех церковных лет оставшейся решеткой, которая надежно отделяла его сейчас от страшного прошлого и от еще более страшного будущего. И только незнакомая песня, которую пела неизвестно где находящаяся женщина, подсказывала, что прошлое и будущее готовы вот-вот соединиться и определить окончательно меру его никому не нужного существования.