— Я мог быть врачом. Может быть, даже очень неплохим врачом. Честное слово… А сейчас я убийца. Врач, который не может помочь больному, убийца.
Неожиданно встала Зинка, отодвинула врача, подошла к Яше, приподняла запрокинутую голову Веры и зашептала, пятясь к палате:
— Два брата камень секут, две сестры в окошко глядят, две свекрови в воротах стоят…
Яша с Верой на руках пошел за ней. Зинка продолжала шептать, оглаживая помертвевшее личико Веры:
— Ты, свекор, воротись, а ты, кровь, утолись; ты, сестра, отворотись, а ты, кровь, уймись; ты, брат, смирись, а ты, кровь, запрись.
Врач сидел неподвижно, свесив между колен руки.
Медленно, с трудом выпрямившись, поднялась Нина Тарасовна. Включила в палате свет.
Яша осторожно опустил на койку все еще не пришедшую в себя Веру и скорбно застыл, вздрагивая заплаканным лицом.
Зинка, опустившись на колени перед лежащей Верой, продолжала шептать:
— Брат бежит, сестра кричит, свекор ворчит. А будь мое слово крепко на утихание крови у Веры. По сей час, по сию минуту!
Вера все еще не приходила в себя. Зинка выдернула из-под неё простыню, разорвала, подняла Вере юбку, обнажив бедра, спохватилась, прикрикнула на Яшу:
— Чего стоишь, как пугало огородное? Пошел отсюда! Пошел, пошел, без тебя управимся.
Яша побрел из палаты. Зинка, легко ворочая Веру, что-то делала с ней, не переставая шептать:
— Сейчас, сейчас, горе мое горькое… Враз управимся, враз остановим… Да ты не каменей, не каменей, дурья головушка! Подумаешь, большое дело… Бабе к крови не привыкать…
Она отбросила в сторону окровавленные тряпки, укрыла Веру одеялом и, снова оглаживая большими, почти мужицкими ладонями заострившееся личико, низким певучим голосом затянула:
— На море, на окияне, на острове на Буяне, лежит бел-горюч камень Алатырь. На том камне Алатыре сидит красная девица, швея-мастерица, держит иглу булатную, вдевает нитку шелковую, рудожёлтую, зашивает раны кровавые. Заговариваю рабу Веру. Раны её тяжкие, порезы её глубокие. Булат, прочь отстань, а ты, кровь, течь перестань…
Вонючка торопливо крестилась на Николая Чудотворца и тоже что-то шептала. Нина Тарасовна с застывшим лицом неподвижно стояла у дверей. «Покойница» разглаживала яркие цветы на Зинкином полушалке и отрешенно улыбалась. Тася лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Уткнувшись в её плечо, сотрясаемый крупной дрожью, плакал Николай Степанович. Он негромко всхлипывал и пытался утереть слезы негнущимися пальцами.
Врач сделал несколько глотков из бутылки, посидел, дожидаясь, пока знакомое ощущение облегчения и замутненности окружающего не достигло мозга, поднялся, пошел было по коридору за Яшей, махнул рукой, вернулся, лег на каталку, стоявшую посреди коридора, сложил на груди руки и замер.
Яша долго мыл под краном окровавленные руки, сполоснул заплаканное лицо и не вытираясь пошел к себе, в маленькую каморку, с разрешения главного врача выделенную ему на самой верхотуре, там, где когда-то была колокольня. Он медленно поднимался по крутой лестнице и, как всегда, когда оставался один, с кем-то разговаривал.
— Кровь — необходимый атрибут зарождения жизни. — Или всесилия смерти! — С вами трудно спорить, Сергей Львович, вы циник. — Напротив, я диалектик. Жизнь есть смерть, смерть есть жизнь. Все неразрывно. Не надо цепляться за что-то одно. — Я не боюсь смерти. — Глупости. Она неизбежна. — Неправда. Если я захочу, я не умру!
Мысль понравилась. Яша остановился у самой двери и повторил её:
— Если я захочу, я не умру. Если мы захотим, мы не умрем. Самое трудное — захотеть всем вместе. Она отдала мне яблоко, значит, хочет умереть. Вера тоже хочет умереть. Виктор Афанасьевич хочет умереть. Но если мы захотим не умереть, мы не умрем. Если я захочу, они не умрут.
Яша открыл дверь и замер. На него в упор смотрело дуло автомата.
Лицо человека, покрытое кровью и грязью, было страшно. Он сидел на Яшиной койке и пытался улыбнуться. Улыбка вызывала у него боль.
— Твоя хаза? — спросил человек.
— Моя. — Яша пристально всматривался в лицо человека, пытаясь что-то понять.
— Закричишь — кончу, — безо всякой угрозы в голосе сказал человек.
— Я не боюсь, — улыбнулся Яша. — Мне осталось жить всего несколько месяцев.
— На понт берешь? — спросил человек, опуская автомат.
— Честное слово. Это вы съели яблоко?
— Это, что ль? — спросил человек и дулом автомата смахнул огрызок с учебника французского языка. — Курево есть?
— Всего одна сигарета, — сказал Яша и полез в карман.
Человек снова поднял автомат и приказал:
— Кидай.
Яша достал и кинул ему сигарету. Человек тут же сунул её в рот и одной рукой попытался зажечь спичку. Спички ломались.
— Не бойтесь, — сказал Яша. — Я ничего вам не сделаю. И кричать не буду. Здесь все равно никто не услышит.
— Стой, где стоишь, — приказал человек и, зажав автомат под мышкой, наконец зажег спичку и закурил. Некоторое время они молчали.
— Я знаю, кто вы, — вдруг обрадованно сказал Яша. — Вы — Гриша.
— Кто? — удивился человек.
— Без вариантов. Она все время вас ждет. Я хотел ей вернуть яблоко, чтобы она не умирала, а вы его съели. Но если вы пришли, теперь не имеет значения. Она говорит, что вы ни в чем не виноваты.
— Кто говорит?
— Ваша жена. Она говорит, что это нечаянно. С каждым могло случиться. Она вас, по-моему, все равно любит.
Человек долго молчал, но потом все-таки спросил:
— Ты кто?
— Младший медицинский персонал. Яков.
— Еврей?
— Все почему-то думают, что еврей. Хотя по паспорту я русский. Мама — Полина Федоровна.
— А отец?
— Отца нет.
— Может, он еврей?
— Не знаю. Мне все равно.
— Вообще-то сшибаешь. А чего это ты себе вышку присудил?
— Что? — не понял Яша.
— Помирать собрался.
— А… Я, конечно, не хочу умирать… У меня заболевание крови. Здесь такое не лечат.
— Ну и мотай отсюда.
— Ко мне здесь неплохо относятся.
— Сдохнешь. Сам говоришь…
— Кюхельбекер сказал: «Служение людям приносит бессмертие служащему».
— Тоже еврей?
— Декабрист.
— Все равно чурка. Пожрать есть что-нибудь?
— Могу принести.
— Заложишь, сука.
— Как хотите. Можно, я сяду?
Человек подтолкнул ногой табуретку:
— Садись. Так кто я?
— Она уже умирала и снова, кажется, хочет. Если вы к ней пойдете, она раздумает. Она все время рассказывает о вас. Только вам надо умыться. Я был уверен, что вы где-нибудь рядом, что вы придете…
— Мечи реже, — поморщился человек. — Ты что, с приветом?
— Просто слегка не в норме. Виктор Афанасьевич говорит, сейчас почти все не в норме. Такое время. Вы, по-моему, тоже… Давайте, я вам все-таки лицо вытру. А то она может испугаться.
— Кто?
— Ваша жена.
— Вытирай, — подумав, разрешил человек.
Яша из банки с холодным чаем намочил полотенце, сел рядом с человеком и осторожно начал вытирать ему лицо. Человек по-прежнему не выпускал из рук автомат.
В палате все смотрели на Тасю, которая склонилась над Николаем Степановичем. Даже Вера, которую все еще поглаживала, успокаивая, Зинка, повернула голову.
— Громче давай говори. Ничего не понять, — громко, как глухому, прокричала Тася.
Николай Степанович что-то невнятно пробормотал.
— Пить просит, — объяснила Вонючка.
— Пить, да? — кричала Тася.
— Встать хочет, — догадалась «покойница».
— Зачем вставать? — не согласилась Тася. — Лежи давай, а то снова сдохнешь.
— Штаны… — наконец выговорил Николай Степанович.
— Штаны просит, — объяснила Вонючка.
— Зачем штаны? — удивилась Тася, снова склоняясь к Николаю Степановичу. — Тебе зачем штаны?
— Выйти, — прохрипел тот.
— Выйти хочет. Без штанов стесняется, — улыбнулась «покойница». — Гришенька у меня тоже… стеснительный.
— Штаны мокрые, сушить надо, — как маленькому втолковывала Тася. — Куда идти хочешь? Ночь совсем. Закрытое все.
— Может, ему по делу надо? — предположила Вонючка.
— По такому делу, да? — Тася обрадовалась, что все разъяснилось. — Сейчас горшок дам, зачем вставать? Если такой больной, лежать надо.
Тася полезла под койку за горшком. Николай Степанович с трудом сел, старательно натягивая на себя одеяло. Тася из-под кровати подсунула горшок прямо ему под ноги. Николай Степанович перепугался и, собравшись с силами, встал. Его качнуло, и он ухватился за спинку койки. Тогда с него свалилось одеяло. Николай Степанович окончательно растерялся и так и замер в полусогнутом положении, ухватившись за спинку кровати. Тася поспешила на выручку. Она подобрала свалившееся одеяло, накинула его на Николая Степановича и чуть ли не силой усадила на койку.
— Закурить, женщины… Не обеспечите? — неожиданно спросил он, беспомощно улыбаясь.
— Чего сразу не сказал? — обрадовалась Тася. — Найдем закурить.
Она полезла в тумбочку за папиросами.
— Не успел с того свету вернуться — соску ему подавай, — проворчала Зинка. Она посмотрела на Веру, на окаменевшую у дверей Нину Тарасовну и приказала: — Дымить в коридор ступайте, тут и без того дышать нечем.
— Курите здесь, мне все равно, — сказала Нина Тарасовна.
— Я бы тоже побаловалась маленько, — смущенно улыбнулась «покойница». — Сердце куда-то падает и падает. Чего-то еще случится. У меня примета верная. И тогда падало. Картошку перебираю, а сердце незнамо где.
Тася раздавала всем желающим папиросы.
— Дайте мне… — неожиданно попросила Нина Тарасовна.
Все с удивлением уставились на нее.
— Таська, выделяй тоже, — махнула рукой Зинка. — А то от этих волнениев все нутро загоркло. Не ночь, а незнамо что. Второй покойник поднимается.
Тася, зажигая спичку за спичкой, обнесла всех огоньком. Нина Тарасовна неумело затянулась, закашлялась. Остальные кроме Вонючки и Веры курили с удовольствием. Кутаясь в одеяло, жадно затягивался Николай Степанович. От слабости его покачивало.