— Отрок глаголет о видимости, а истину мы сами обязаны постигать в раздумьях и служении.
— Не умеешь пить, святой отец, не берись втягиваться, — высказал свое поучение и Вениамин. — А то пойдешь, как и я, по дворам с гармошкой. Гармошку ещё послушают, а проповедь навряд ли. На собственном опыте убедился.
— Можно мне ещё красненького? — робко спросила Женщина у стоявшей неподалеку от неё Ольги.
Ольга на сей раз безбоязненно подошла к ней.
— Давайте я вам налью, — предложила она, потянувшись за бутылкой.
Налила Женщине и себе. Села рядом, спросила:
— Не страшно в гробу было?
— Не. В носу только щикотно. Мужики напились, давай плясать. Таку пыль подняли. Потом на двор захотелось. Еле стерпела.
Мелким глотками выпила налитое вино. Ольга свою порцию выпила залпом.
— Сейчас как вспомню, плакать начинаю, — всхлипнула Женщина, продолжая свой рассказ. — Бабу Дарью жалко. Лежит себе в стайке кулями накрытая. А я как царевна какая разляглась. Лежу, а совесть мучит и мучит.
— А им… Родне вашей… Не совестно было? — спросила Ольга.
— Имя-то? Какая совесть, если работы нету. Тоже, что ль, помирать? Здесь мне хорошо проживалось. Еды как не стало, ведерку беру и к коровушкам на выпас. Они меня за свою признавали. Надою с одной, с другой помаленьку — и сюда. Главный врач мне даже благодарность выносил. Все бы, говорит, такие были, куда лучше.
Прислушивающийся к их разговору Вениамин придвинулся ближе.
— Добрая ты баба, Катька. Все у тебя хорошие. Хочешь, поиграю?
— Хочу. Танцевать хочу. Когда вовсе невмоготу становится, сама себе пою, с Лениным танцую.
— Появляется? — насмешливо поинтересовался Бова.
— Так он завсегда здесь. — Показала на бюст. — Облез только от сырости. Окон побитых по всему дому считать устанешь. Сплошь сквозняки. В кочегарке ещё ничего, а здесь сквозняки. Зимой вообще не знаю, как будет.
— Танцуй, добрая душа, пока зима не наступила, — растянул гармошку Вениамин.
Женщина начала было танцевать, но неожиданно остановилась.
— А вы все что ж? Така музыка хорошая. Танцуйте, танцуйте. Все танцуйте.
Подошла к Зотову, потянула его за руку, чтобы поднимался.
— И ты, болящий, подымайся. Чего зыркаешь? У нас и не такие ещё танцевали. Один вовсе сидеть не мог, а как музыку услышит, головой вот так вот вертеть начинает — вроде как танцует.
— Ну, головой-то я ещё могу вертеть, — засмеялся Зотов.
— И хорошо, и верти, — радовалась Женщина. И руками вот так-то делай… Так хорошо буде, так хорошо, как на том свете.
Вениамин перестал играть.
— Так ты что, была там все-таки?
— А то как же. Сколь разов.
— Ну и как там? — поинтересовался Бова. — Сквозняки не мешают?
Женщина, не обратив внимания на его вопрос, замерла и стала прислушиваться к далеким пока ещё звукам. Они довольно быстро приближались.
— Едут! — испуганно вскрикнула Женщина.
— Кто? — спросил Бова и тоже стал прислушиваться. Даже привстал.
— Черти! Угомону им проклятым нет. Всех нас изведут скоро.
Заплакала.
— По местной статистике предвещают коренные перемены в местной и общей жизни, — с показной значительностью пояснил Федор Николаевич и даже указательный палец поднял, не то указывая на что-то неведомое, не то призывая к повышенному вниманию.
— Да Спиринские это, — с досадой сплюнув в сторону разбитого окна, стал было объяснять Вениамин. — Гоняют по здешним дорогам почем зря. Ни толку, ни смыслу.
Очнувшийся от короткого забытья, неожиданно вмешался отец Дмитрий.
— Имеет смысл.
— Какой? — заинтересовался Зотов.
— Испытание на окончательный грех.
— Не понял.
— А я поняла, — заявила Ольга.
— Что ты поняла?
— Нестись по роковой черте. Или опомнишься и остановишься на самом краю, или переступишь. Совершишь такое, что назад пути уже не будет. Как с преступлением или убийством. По принципу будь что будет. Страшное что-нибудь. Так, отец Дмитрий?
— Так. Согласишься с грехом — он твой, а ты — его.
— Черти! Черти! — закричала Женщина.
Треск, грохот машин и мотоциклов приблизился к усадьбе. По стенам заметался свет фар.
— Сейчас мои ребята покажут им чертей, — уверенно пообещал Зотов. — Только бы не подстрелили кого сгоряча.
Спиринские «черти» и новые обстоятельства
Кавалькада из нескольких машин и мотоциклов затормозила, не доехав метров сто до главного входа, подъезд к которому загораживали машины, на которых приехал Зуев и его сопровождающие. Кроме головной машины остальные, как по команде, погасили фары и приглушили моторы. Некоторое время не возникало никакого движения — подъехавшие, видимо, решали с чего начать, шофер и охранник выжидали. Наконец в головной машине одновременно раскрылись три дверцы, и вышли трое. Медленно, друг за другом двинулись к «ленд-крузеру» и «Ниве». Вооружены вроде не были, в руках ничего. Надеялись, очевидно, на многочисленную подмогу. Поняв, что излишнее выжидание может быть принято за трусость или при более близком сближении лишит их необходимого пространственного преимущества, навстречу приближавшимся вышли охранник и шофер. В руках у шофера вполне профессионально покоился карабин, охранник тоже вполне показательно держал пока правую руку в кармане. Разглядев карабин, подходившие остановились. Некоторое время молчали, приглядываясь и решая, с чего начать. Наконец один из них, явно из «руководящего состава», спросил:
— Мужики, по какому поводу вы здесь нарисовались и что намерены делать на нашей собственной территории, где мы собирались сегодня культурно отдохнуть?
— Тогда все понятно, — насмешливо согласился охранник.
— Чего тебе понятно, дядя? — грубо поинтересовался один из тройки.
— Что этот сумасшедший дом ваша исконная территория. Это всё объясняет.
— Что именно?
— Почему вы по ночам грязь месите, собак пугаете, правила дорожного движения не соблюдаете. За это, конечно, штраф солидный полагается, но раз вы из сумасшедшего дома, обойдемся пока внушением и первым и последним предупреждением во избежание возможных серьезных последствий, — продолжал насмехаться охранник и на последних словах вынул из кармана правую руку, в которой держал пистолет.
— Только не надо пугать, — заявил, выступив вперед третий, и тоже выпростал из кармана пистолет. — Нас много, а вас всего двое. Дядя Федя не считается. Хоть он и учитель физкультуры, но бегать давно разучился. Ему сейчас только бы лекции читать и своего дурачка оберегать. Его мы обижать не будем. Преимущество полностью на нашей стороне. Поэтому выдвигаем ультиматум — линять отсюда и не оглядываться. Пока я вам колеса не прострелил.
— Ты из своего пугача даже ворону не подстрелишь, — перешел уже на более серьезный тон охранник. — А вот мы для профилактики более ответственное оружие продемонстрируем.
Охранник двумя выстрелами погасил фары в головной машине приехавших.
В наступившей темноте стала почти неразличимой попятившаяся тройка, но вспыхнувшие как по команде фары на остальных машинах и мотоциклах осветили покидаемое главарями поле боя и отступивших на всякий случай за свои машины охранника и шофера. Как только ретировавшаяся тройка забралась в свою ослепшую машину, почти одновременно взвыли все моторы, и кавалькада тронулась по ненакатанной и почти неразличимой дороге в объезд усадьбы. Замыкающей на сей раз оказалась головная машина. Когда вопящая и ошалело гудящая всеми своими сигнальными средствами колонна оказалась на задах усадьбы, пересекая бывший усадебный хоздвор, из одной из притормозивших машинешек выскочил долговязый подросток и что было сил запустил в одно из окон второго этажа бутылку. Бутылка явно была начинена какой-то горючей смесью. Было хорошо видно, как в окне почти сразу вспыхнул огонь. Через минуты машины и все прочие средства передвижения выкатились со двора на основную аллею и стали быстро удаляться в неизвестном направлении.
Убедившись, что нагрянувшие гости укатили восвояси, охранник спрятал пистолет, открыл входную дверь и вошел внутрь.
— Что там у вас? — спросил Зуев.
— Шпана деревенская.
— Кто стрелял?
— Я. Для профилактики. Рванули кто куда.
— Не вернутся?
— Не думаю.
— Если вернутся, стреляй по колесам. И кого-нибудь из них сюда.
— Ясно. Не вернутся они. Шпана.
— Горит что-то, — стал принюхиваться Федор Николаевич.
— Черти дом подожгли! — закричала Женщина.
— В окно наверху что-то кинули сволота, — догадался Вениамин.
В темном проеме выходящей на второй этаж лестницы замелькали отблески огня. Запахло дымом.
— Действительно горит, — испугался Бова.
— Конец твоей мечте, Зотов, — с наигранной торжественностью провозгласила Ольга. — Сгорит она теперь синим пламенем. Местные черти не хотят, чтобы тут хозяйничали черти приезжие.
— Рада? Все туда! — закричал Зотов. — Все! Есть тут где-нибудь вода?
— Колодец на задах, — стала объяснять Женщина. — А ведро у меня имеется, запрятанное. Из-под молока.
Убежала.
Федор Николаевич направился к лестнице.
— Потушим, — успокоил он Зотова. — Там и гореть-то нечему. Пол, стены да койки железные.
Остальные тоже довольно быстро разошлись. Остались только Зотов и Ленчик.
— А ты чего не помогаешь? — спросил Зотов сжавшегося в комок у погасшей печки мальчишку.
— Боюся, — тонким, каким-то не своим голосом просипел тот.
— Чего ты боишься?
— Этот придет.
— Кто?
— Мажродом.
— Кто-кто?
— Который свечки зажигает. И все вспыхивает.
— Кто это тебе рассказал?
— Федя. Он всё рассказывает, рассказывает.
— Он тебе кто? Дед?
— Не. Просто Федя. Он учителем был.
— А отец у тебя где?
— Не знаю. Светка говорит — Венька папка. Он у мамки целый год жил. А как я родился, назад ушел. Я его спрашиваю — ты мой папка? А он смеётся и на гармошке играет. Говорит, я уже старый для папки. А сам в запрошлом году к Полканихе приставал. Она его граблями как понужнула… — Захихикал. — Мне и без папки хорошо. А то будет ещё одним нахлебником. Мамка и так больная. Сегодня даже пожрать не сготовила.