— Любая теория должна подтверждаться множественными фактами. Чтобы мы вам окончательно поверили, извольте продолжать, — не унимался Бова. — Ещё примеры имеются?
— В тридцать шестом здесь школу красных командиров собирались обустраивать. Комиссия по этому поводу приехала.
— А с ними что приключилось?
— Ночью какой-то непонятно кто на коне прискакал. Сообщил, что шпиона поймали. Мост хотел взорвать.
— Разве тут когда-то был мост? — удивился отец Дмитрий.
— Не было моста, задумывался только. Комиссия уехала и неизвестно куда подевалась. Школу командирскую так и не открыли, а в деревне председателя сельсовета и ещё шесть человек арестовали. Перед войной тоже видение было. Появление то есть.
— Появление или вестник? — не понял Бова.
— Если с материалистической точки зрения, то непонятно что, — явно довольный произведенным эффектом продолжил свой рассказ Федор Николаевич. — А с противоположной позиции — и то и другое. Народ вот здесь тогда находился, праздновал и отдыхал. Под Дом культуры вот это всё тогда отвели. Духовой оркестр, музыка, танцы. И вдруг старушка какая-то появляется. Маленькая, вся в черном. Что характерно, народ веселиться, смеются, песни поют, а она плачет. Стали успокаивать, спрашивают, что такое случилось? А она им отвечает:
— По вам плачу. И половины из вас уже в этом году не останется.
— Я тоже про этот случай слышал. Дьякон рассказывал, — перекрестился отец Дмитрий.
— Фольклор, — уверенно заявил Бова.
— Гол да не вор, — непонятно к чему выкрикнул Вениамин.
— Не понял, — вскинулся в очередной раз Бова.
— Хлебом его не корми, лишь бы в рифму что-нибудь ляпнуть. Ленчика научил. Пустой человек, — привычно обличил Вениамина Федор Николаевич.
— Пустой, да свой, — огрызнулся Вениамин.
Неожиданно для самого себя в завязавшийся разговор встрял Зотов.
— А ей какое явление было? — спросил он, показав на портрет Прасковьи Зотовой.
— Делегация, — мгновенно отреагировал Федор Николаевич.
— Что-что? — переспросил Бова, решив, что ослышался.
— Китаезы, — ответил вместо Федора Николаевича Вениамин.
Переждав недоуменное молчание, Федор Николаевич продолжил излагать свою вычисленную и продуманную эпопею.
— Дружба тогда у нас с Китайской Народной Республикой была. По ошибке сюда вместо сельхозделегации делегацию врачей направили. Но они у нас тоже всем очень интересовались. На концерте художественной самодеятельности побывали. Очень хорошая самодеятельность у нас тогда была. Один старичок среди них находился, так он к Прасковье все время приглядывался. Потом взял за руку и лопочет что-то. Настойчиво так. Пришлось переводчика приглашать.
— Сволочь недобитая, — проворчал Вениамин и сплюнул.
— Кто? — заинтересовался Бова. — Старичок?
— Самое главное не перевел.
— Да ты-то откуда знаешь, что перевел, что не перевел? Никто теперь не знает, — возмутился Федор Николаевич.
— Ты не знаешь, и другие, что ль, не знают?
— Никто не знает, поскольку в китайском языке не разбираются. А в скором времени всё наперекосяк пошло.
— Что всё? — не унимался Бова.
— Прасковья через год померла, совхоз без неё сразу на дно пошел. Жизнь наша стала приобретать неопределенные очертания, а скоро и вовсе… Даже сумасшедший дом загнулся. Получается — тоже вестник был. Старичок этот.
— Что же такое он ей сказал? — спросил Зотов.
— Что-то, видать, сказал.
— Я этого вестника твоего гребаного в городе потом приловил, спрашиваю: «Что Прасковье сказал? Сама не своя баба стала. В жизни не плакала, а тут даже на вопросы отвечать не желает». Он — тыр-пыр, деваться некуда, раскололся. Я ему приложил, конечно, не удержался, — обнародовал Вениамин и свои воспоминания на ту же тему.
— Как это «приложил»? Старичку? — удивился Бова.
— Зачем? Старичок ни при чем. Помочь желал Прасковье. Он её лечиться в Китай приглашал. Обещал, обязательно вылечит. А этот козел приглашение не перевел. Я, говорит, приглашение частных лиц переводить не уполномочен. Ну, я и…
— Прошу эту версию всерьез не воспринимать. По причине неадекватности высказавшего её субъекта, — возмутился Федор Николаевич.
— Во загнул! Правду говорят — дурак завяжет, что и умный не развяжет.
— Ничего я не завязывал, — возмутился проснувшийся Ленчик.
— Это он про себя, — успокоил Ленчика Федор Николаевич.
— У нас здесь тоже, если что не так, в рубашки завязывали, — внесла свою лепту в разговор забытая было «покойница».
— Кого завязывали? — спросил напрочь выбитый из своей привычной колеи всезнающего и всё понимающего парапсихолога Бова.
— Кто под руку попадет, — объяснила Женщина.
— Сумасшедших, что ли? — не врубался Бова.
— Шурик из восьмой палаты всё время в рубашке находился. А как все поуехали, совсем смирный оказался. На двор только не выходил, боялся — назад не пустят, — объяснила Женщина.
— Ему что, назад хотелось? — удивился Бова.
— Всем хотелось. Так хорошо жить стали. Вольно. Мука только быстро закончилась.
— Тоже удивительный фактический материал, — подхватил её рассказ Федор Николаевич. — Имел возможность наблюдать, можно сказать, вплотную. Почти месяц без медицинского и обслуживающего персонала проживали. Один отец Дмитрий приходил. Крупу приносил и о Боге рассказывал.
— Им что Бог, что пирог, — проворчал Вениамин. — Из старого ума выжили, нового не нажили.
— Бога они очень даже понимали, — не согласился отец Дмитрий.
— Как? Как понимали? — спросил Зотов.
— Как дети. Одни со страхом, другие с любовью.
— Я его сколь разов тут видела, — улыбнулась Женщина.
— Кого?
— Так Бога. Вон там вот притулится и жалостливо так глядит.
— Катерина, может, ты взаправду померла? — на полном серьезе заинтересовался Вениамин.
— Кто его знает, может, и померла.
— Прямо вот так вот и видела? — спросил Бова.
— Как тебя.
— Это… В каком виде являлся? — продолжал тот расспрашивать.
— На главного врача похож маленько. Во всем белом. Лысина маленько. Глаза до-о-обрые.
— Говорил что-нибудь? — всё больше заинтересовывался Бова.
— Чего ему с нами говорить? Чего мы понимаем? Иногда вот так вот пальцем построжится, а глаза всё одно — до-о-обрые.
— Я сам брехать горазд, но с Богом ещё ни разу делов не имел, — позавидовал Вениамин.
— Каждому дано, но не каждый сподобится, — попробовал было объяснить отец Дмитрий.
— Не понял, — попросил объяснить Бова.
— Бог с каждым, не каждый с Богом.
— А как грехи перед смертью отпускают? Всем или за особую плату? — спросил у батюшки Зотов.
— Плата одна — в грехах покаяться без утайки, причастие с благодарностью принять. И ждать без ропота, когда окончательный срок подступит.
— Грехи все вспоминать, или самые-самые? — продолжал расспрашивать Зотов.
— Какие вспомнятся, самые и будут.
— А если такие, что и вспоминать неохота?
— Добровольное признание смягчает вину. У Бога всё, как у людей, — вмешался в их разговор Бова.
— Хочу покаяться в грехах. Можно? — недовольно поморщившись в сторону Бовы, спросил Зотов у священника.
Тому не дал ответить Вениамин:
— Можно-то можно, да больно сложно. Это я не про вас, про себя. Начну, к примеру, по статье «возлюби ближнего своего» перечислять, придется батюшке до утра выслушивать. Да и остального чего немало наберется. По одному только вопросу полная амнистия выйдет — «не убий!». Чего не было, того не было.
— Примите мою исповедь, отец Дмитрий? — настаивал Зотов.
— Приходите утром в храм, когда и вы, и я в надлежащем виде будем находиться.
— А если, скажем, умираю? Или умру в ближайшее время? Тогда как?
— Не можете вы такого знать. И никто не может.
— А если знаю?
— Значит, грех страшный задумали и меня в помощники зовете.
— Не желаете, значит, помочь?
— Даже помыслить об этом не советую.
— Придется помирать без покаяния.
Снова развернулся вместе с креслом к портрету предполагаемой матери, долго смотрел на него, потом негромко произнес:
— Она умерла, когда ей было столько же, сколько мне сейчас.
Бове весьма не понравилась его реплика.
— Она была больна, а ты здоров как бык, — немедленно откликнулся он на испугавшие его размышления Зотова.
— Бык в инвалидной коляске, — хмыкнул Зотов. — Странные у тебя представления о здоровье, Бова.
— Не придирайся к частностям. Давай лучше выпьем и прекратим эти дурацкие разговоры о грехах и смерти. Ещё не вечер.
— Не вечер — ночь, — не согласился Зотов. — Дождь, кажется, перестал.
— Извини. Ночь, вечер, день, утро, был дождь, нет дождя… — бормотал Бова, разливая коньяк по стаканам. — Короче говоря — жизнь. И она продолжается.
Он взял стакан, намереваясь передать его Зотову.
— Ошибаешься, — не поворачиваясь сказал Зотов. — Пора, кажется, ей заканчиваться.
И сразу же раздался выстрел.
Не доехали
Машину то и дело заносило на утопающей в грязи проселочной дороге. Николай уже не раз пожалел, что психанул как мальчишка, сорвался с места, не договорил то, что собирался высказать, к чему тщательно готовился несколько дней, старательно подбирая доводы, отыскивая и подготавливая возражения на возможные возражения, чтобы вычленить наконец единственную возможность спокойно и цивилизованно доказать спятившему, как он считал, на пустом месте Сергею Зотову, что его идея не только отыскать своих вероятных родителей, но и вложить почти все свободные деньги в возрождение абсолютно невозрождаемого прошлого, чревато весьма разорительными для их производства последствиями. О том, что ко всему прочему для него лично это напрочь закрывало возможную перспективу вырваться наконец-то из затхлого, загнивающего, как он считал, местного областного пространства и завести собственное дело, выходящее за пределы «погибающей» России, он, естественно, пока сообщать не собирался. Но именно это было для него самым главным, подвигающим на все те усилия, которые он предпринимал в последнее время.