— Покаяться надо? А я вот не каюсь. Меня никто не любил, почему я должен? Грех? Да, грех! Вынужденный. Жизнь заставила. Примеров положительных не было.
— Да не слушайте вы его! — закричал Бова. — Он застрелиться хочет потому, что она ушла. Я видел твои глаза, когда ты ей вслед смотрел! А до этого она на тебя смотрела. Как она на тебя смотрела! Шеф, ты элементарный дурак. Проси у неё прощения, и она бегом прибежит.
— По статистике, сейчас в детских домах десятки тысяч, — неизвестно к чему вставил Федор Николаевич.
— На час ума не станет, навек дураком прослывешь, — то ли про себя, то ли про кого-то другого заявил внимательно вникавший в каждое слово разговора Вениамин.
— Сам дурак, — обиделся на него Ленчик.
— Я тоже из детдома, — неожиданно признался отец Дмитрий. — И тоже, кажется, не умею.
— Чего не умеете? — спросил Зотов.
— Любить.
— Успокаиваете?
— Я тоже не умею, — присоединился Бова. — Вернее, меня не умеют. Что мне теперь, вешаться из-за этого? Стреляться?
— Вы меня не так поняли, — решил объяснить свои слова отец Дмитрий. — Пастырю следует ко всем одинаково — с любовью. К счастливому и несчастному, доброму и злому, умному и не очень. Не получается.
— Всех любить — никакой любилки не хватит, — в своем привычном репертуаре, но почему-то очень грустно прокомментировал услышанное Вениамин.
— Бог всех любит, — неожиданно встряла в разговор Женщина.
— Неправда! — не согласился с ней Бова. — Имеются исключения. Одно из них перед вами — я! Он прав, — показал на Зотова. — Писать по заказу — элементарная проституция. Нет, вкалываю я по-честному. Мне даже интересно стало — сильный человек, сам себя сделал, начал с нуля… Потом все эти обстоятельства — покушение, поиск матери, жена друга… В финале самоубийство в бывшем сумасшедшем доме. Бестселлер. Стреляйся, шеф, стреляйся. Я красиво опишу, как всё это происходило. Труп в инвалидной коляске, отец Дмитрий читает заупокойную молитву. Местный Нестор-летописец потом занесет в анналы появление очередного вестника, чье появление предвещает… Да, а что сейчас-то предвещает? Раньше — революцию, коллективизацию, репрессии, войну. А сейчас? Это первый вопрос. Второй вопрос — кто вестник. Не считать же вестниками деревенских придурков, гоняющих на мотоциклах по местному бездорожью? Это несерьезно.
— Зачем вы так? — упрекнул его отец Дмитрий. — Ему и без того плохо.
— А мне хорошо? — закричал Бова. — А вам? А ему? Ей? Кому сейчас хорошо?
— Не то беда, что во ржи лебеда, а то беды, что ни ржи, ни лебеды, — опять вроде бы невпопад вмешался Вениамин.
— У Юрки Кошкина тоже пистолет есть, — задумчиво проинформировал собравшихся Ленчик. — А у Мирона ружье. Он из него у Мотовилихи собаку убил.
— Ни ржи, ни лебеды… — подвел итог неизвестно чему Зотов.
Перекрестившись на входную дверь, отец Дмитрий стал негромко читать молитву:
— Ослаби, остави, прости, Боже, прегрешения наша вольная и невольная, яже в слове и в деле, яже в ведении и не в ведении, яже во дни и в нощи, яже в уме и в помышлении… Посреде хождим сетей многих, избави нас от них и спаси, Блаже, яко Человеколюбец. Стенания от сердца приносим, душ наших скверну очищающи…
— У кого душа, у того ни шиша, — перебил его Вениамин. — А будет шиш, с три короба наговоришь. Все-таки скажу… Ни хрена вы все не знаете.
— Ты, что ль, знаешь? — по привычке прикрикнул Федор Николаевич.
— Знаю, — уверенно заявил Вениамин.
— Всё знают только кретины и Буратины, — ёрничая, заявил Бова. — Во… У тебя заразился. Выпьем, старик! Выпьем за упокой души моего теперь уже бывшего шефа. Думаешь, он хотел превратить этот сумасшедший дом в санаторий европейского типа с номерами люкс, лечебными грязями и красавицами массажистками? Ни фига! Нет, хотел, конечно, но это была так, химера. Даже у него нет таких денег. Он просто хотел найти свое место на земле, хотел быть нужным кому-то — мне, вам, ей. Даже тем, кто его заказал. Что же имеем в результате? Добро наказуемо! К сожалению, это закон нашего прекрасного яростного мира. Оказалось, что он никому не нужен. Ни-ко-му! Во всяком случае, он так думает. Стреляйся, шеф! Вполне логичное завершение жизненного пути человека, который задумал сотворить доброе дело. Как начал его брошенным и никому ненужным, так и закончишь. Отец Дмитрий, отпустите ему грехи, и пусть катится к своей неизвестной матери.
— Хочешь меня разозлить, психолог хренов? — неожиданно улыбнулся Зотов.
— Хочу, чтобы ты реально смотрел на окружающую нас действительность, — обрадовался этой неожиданной улыбке Бова. — Она вокруг нас, смотри, — развел он руки, словно демонстрируя реальные объемы видимого и невидимого окрест. — Сейчас появится вестник и скажет: — Ребята, вам пора собираться. Наступает конец света.
— Не наступает! — громко возразил Ленчик.
— Ты-то откуда знаешь, недоразумение луковое? — поинтересовался Бова.
— А он у нас все знает, — вступился за Ленчика Вениамин. — Поскольку из ангельского сословия — Херувим. Херувимы, они все знают. Верно, гражданин поп?
— Слышал, что вы возможный отец этого Херувима. Или как? — спросил Зотов.
Как ни странно, Вениамин ответил не сразу, вопреки своему обычаю отвечать не задумываясь.
— Оно, конечно, без корня и полынь не растет. А вот кто её посеял — уже другой вопрос.
— Дыма без огня не бывает, — дожимал Зотов. — Признавайтесь, пацану легче жить будет.
— Значит, так, — согласился Вениамин… — Плесни и мне до кучи, — попросил он Бову. — Во всякой избушке свои поскрипушки. Кому игрушки, кому постирушки. Насчет Херувима врать не буду, а насчет сыночка у Прасковьи, ежели он, конечно, имеется, можно вопрос на обсуждение поставить.
— Какой вопрос?
— Насчет кто поспособствовал. По самому существу вопроса, — пояснил Вениамин и выпил налитую ему Бовой водку.
— Вы только всерьез его инсинуации не принимайте, — предупредил Федор Николаевич.
— И кто же отец? — спросил Зотов.
— А я, — признался Вениамин, отодвигая опустошенный стакан.
— Я же говорил — бестселлер! — обрадовался Бова.
— Ты ещё расскажи, как ты третью мировую войну предотвратил, — не утерпел Федор Николаевич.
— Об этом в другой раз, — отмахнулся Вениамин.
— Или как инопланетянам полбочки солярки отлил, — не унимался Федор Николаевич. — Они его за это два раза вокруг Земли облетели и на Чаловском болоте высадили.
— Я им, гадам, говорить устал, чтобы на поскотине ссадили, так у них там какие-то колебания не совпали, — стал оправдываться основательно захмелевший «маэстро».
— А Прасковью не порочь, — прикрикнул на него Федор Николаевич. — Она с тобой раз в год и то по служебной необходимости разговаривала.
Вместо ответа Вениамин растянул свой любимый музыкальный инструмент и запел:
— Я люблю тебя так, что не сможешь никак ты меня никогда, никогда, никогда разлюбить…
— А почему, собственно, нет? — окончательно развеселился Бова. — Первый парень на деревне, поет, на гармошке играет. Это он сейчас седой, а тогда, наверное, — ого!
— Не ого, а ха-ха-ха, — не сдавался Федор Николаевич.
— Подозреваю я, Федька, что ты мне всю свою прожитую жизнь завидовал.
— Я? Тебе? Очень даже интересно, по какой такой причине?
— По такой, что меня бабы любили, а тебя только уважали.
— Несешь ерунду всякую. Не могла Прасковья. Не могла! Не такая была.
— Так и я не такой был, — всхлипнул вдруг Вениамин, вытирая заслезившиеся глаза. — Она мне как говорила? «Ты, Вень, хоть и непутевый, а с тобою легко. Мне, — говорит, — в жизни ни разу легко не было. Одно плохо, старая я уже для тебя». — «Какой, — говорю, — старая! Любой молодухе нос утрешь. Ничуть меня не старей, просто жизнь длинней. Она ведь как? У одних ползет, у других бежит, у третьих на боку лежит». А вот про пацана врать не буду, не знал. Не сказала.
— Пусть ещё расскажет, как английская королева ему благодарность по телефону объявила, — вспомнил Федор Николаевич ещё одну жизненную несуразность своего непутевого односельчанина.
— Чего всякую ерунду вспоминать? Я ей объяснял — присылай в письменном виде, по телефону не поверят.
— За что благодарность? — спросил Зуев.
— Сообщил, что у них в Великой их Британии зима в том году не лучше, чем у нас случится. А поскольку они к этому делу неприспособленные, предложил соответствующую экипировку готовить. Телеграмму за свой счет отбил.
— Сбылось предсказание? — заинтересовался Бова.
— На все сто. Какой-то хрен от имени королевы в сельский Совет потом уже позвонил.
— А про зиму откуда узнал?
— Так эти… Серенькие. Когда с ними летал, все объяснили. Предсказали.
— Именно про Англию предсказали?
— Они там посадку совершали. Главное дело, тоже на болоте. Заправка у них там, что ли? Видать, торф для этого дела используют.
— Стопроцентный наглядный пример, — ткнул в Вениамина пальцем Федор Николаевич. — А про Прасковью Ивановну вообще… Полная хренотень.
— Хочешь, доказательства предоставлю? — не сдавался Вениамин.
— Не хочу, — отмахнулся Федор Николаевич.
— Предоставь! — потребовал Зотов.
— Если предоставит, я Николая собственноручно… — продемонстрировал соответствующий жест Бова.
— Не возникай! — попросил Зотов.
— В сортире замочу, — закончил Бова.
— Ничего он не предоставит, слушайте его больше, — не успокаивался Федор Николаевич.
— Можете слушать, можете не слушать, — обиделся Вениамин.
— Неразумное сотворить хотите по слабости духа и нетрезвого состояния. Если покойная никому, кроме вас, не доверилась, значит, так тому и быть должно.
— Прасковья Ивановна… — начал было Федор Николаевич.
— Никакая она не Прасковья. И даже не Зотова.
— Готов старичок, — махнул рукой Бова. — Я ещё когда он про королеву стал показания давать, всё понял.
— Лиза она. Елизавета Тетиева. Внучка генеральская. Зотов, когда старуху порешил, её с собой забрал. Она тогда совсем малая была. А когда снова здесь после Гражданской объявился коммуной командовать, сказал — дочка его. Так и записали. Стала дочкой героя революции. Она, что помнила, все мне рассказала. Ты, говорит, единственный, кто теперь это знает. Если что случится, так и имей в виду.