будь они прокляты, если не были стаей уродливых грубиянов, как бы их ни звали — Цезарь, Калигула или Август! Тем не менее, были и такие каменные головы, которые стоили достаточно дорого, чтобы вызывать восхищение, несмотря на ужасное впечатление, которое они производили. И мы вполне могли бы услышать то же самое от Янте — какой он был красивый, какая-то отвратительная свинья с огромным состоянием.
Сегодня этот укор, конечно, забыт, но мало что еще имеет то значение, которое когда-то имела для меня эта проблема эстетики. Для меня было немыслимо, как я вообще смогу идти по жизни с такой головой, какая у меня была на плечах. Я ясно помню свои мечты о том, чтобы стать худым, таким худым, что подобного еще не было на земле. Я должен был тащить себя, болезненного и полумертвого, раскачиваясь на двух костылях, но худой — да, никто не сможет отрицать, что я был худым, пугающе худым. Я вижу себя таким, каким я хотел бы быть: семенящим человеком с истощенными мышцами и головой, похожей на ощипанную голову птицы, маленькой, остроконечной, костлявой головой. То, что такая картина вряд ли могла бы сойти за красивую, тоже не имело для меня значения — собственно говоря, я никогда об этом не задумывался. Никто и никогда больше не сможет назвать меня толстоголовым. Снова повторилась история о Волшебнике и Бараньей Голове.
Я уехал из дома в пятнадцать лет и некоторое время мог сам контролировать свое питание. Наконец-то я мог свободно реализовать свои планы. Теперь Янте должен был увидеть джентльмена, который был действительно худым! Я не вел себя так, как другие толстяки, которые ходят и с потрясающим акцентом повторяют старую присказку о том, что раз уж они живы, то действительно едят мало или вообще ничего не едят. Я не проронил ни слова. Я не из тех, кто делает все наполовину. Я просто перестал есть.
Дело было не так просто, потому что я, конечно, энергично боролся, чтобы заставить себя поверить, что на самом деле я совсем не толстый, и от этой веры я отказывался. Так что причина, которую я предлагал себе, заключалась в том, что, отказавшись от еды, я смогу сэкономить деньги, на которые смогу купить глубокие книги. Должно быть, сюда вкралось и многое другое, поскольку я был поражен определенным чувством неполноценности, которое неизменно приводило к мечтам о самоубийстве. Таким образом, отказываясь от еды, я одновременно покушался на свою жизнь и старался сделать себя красивым. Я примирил эти две идеи, подумав о том, какой красивый труп получился бы из меня.
Между тем, я был уверен, что девушки обернутся, чтобы посмотреть на меня, когда я вернусь домой в Янте, потому что было очевидно, что моя огромная толстая голова была истинной причиной того, что они не испытывали ко мне никакого интереса, отказывались разговаривать со мной или даже терпеть меня. Ах, но я никогда не подвергал их проверке и поэтому не мог быть уверен, ненавидят они меня или нет. Я действительно верю, что это так, но до такой степени, что, слава Богу, мне никогда не удавалось привязать себя к кому-либо из них. Конечно, сегодня меня волнуют не они.
После нескольких дней голодания я был вынужден против своей воли признать, что человек должен есть, особенно когда ему нужно работать. И я упорно трудился. Насколько тяжело, не знал даже я сам; моим единственным мерилом было то, что я привез с собой из Янте, и поэтому я считал только свои обычные рабочие часы. Чтение и письмо не считались работой в Янте, и я до сих пор не считаю их таковыми; отчасти потому, что не могу полностью избавиться от влияния древних сентенций, а отчасти потому, что Янте в определенной степени прав в своем взгляде. Быть рабочим — тяжелая жизнь, и от него требуется такая же интенсивность мысли, как и от изобретателя, хотя мысли этих двух типов ума сильно отличаются по качеству. Ровное горение, которое мыслительный процесс вызывает в мозгу, лучше всего поддерживать хотя бы полугодовым бифштексом.
Но когда человек день занимается физическим трудом, а ночь — глубокомыслием, глубокомыслие тоже дает о себе знать в виде истощения. Я читал Библию, потому что вбил себе в голову, что под ее обложкой должно содержаться что-то важное. Я стал настолько сведущ в Писании, что заставил даже некоторых набожных людей Янте прислушаться и обратить внимание. На страницах своего дневника я писал серьезные трактаты по этическим проблемам. Они были настолько проникновенны, что я никогда больше в веках не смогу серьезно относиться к логике. Как вы понимаете, я был на охоте. Я что-то искал. Я был вовлечен во что-то и не осознавал этого. Я искал что-то, но не знал что. Я взял в библиотеке громоздкую книгу о насекомых и изучал ее в глубокой тайне. Это был тяжелый, концентрированный материал, но я методично прорабатывал многие сотни страниц. И что же я сделал после этого? Я купил бумагу и переписал всю книгу! Вечером ученый человек садился в одиночестве при свете лампы и писал красивым почерком — по десять, двадцать страниц каждый вечер. Почему? Спросите у человека на Луне. Я закончил работу и долгое время таскал эту чудовищную рукопись с собой. Это была моя гордость и мой горький позор. Полубезумный от беспокойства и страха, если бы мне пришла в голову мысль, что я оставил листы валяться там, где кто-то мог их увидеть, я бы помчался домой. Моя духовная жизнь, моя эротика и мой пост были государственной тайной огромной важности. Я откладывал деньги, покупал книги, практиковал «безбрачие» и пил воду, чтобы успокоить желудок.
Как я уже говорил, я не смог провести полный пост, хотя мне удалось прожить с Нового года до первого апреля на двадцать шесть крон. Я вел денежный счет, и при изучении моих записей становится ясно, что главным мотивом была экономия денег. Прежде всего, под заголовком каждого дня я записывал очень небольшое количество еды, которое я потреблял: Тонкий кусок хлеба. Картофель среднего размера.
Но по прошествии трех месяцев, бедный парень, я не уменьшился! То есть, я потерял половину своего прежнего веса и и лишь тонкий слой сухой кожи покрывал мои кости. Но череп просто невозможно уменьшить голоданием. Моя голова была такой же большой, как и раньше. Хотя я стал уродливее, чем когда-либо, я сохранил свою прежнюю голову! моя старая голова! Я посмотрел на себя в стакан и к своему огорчению, понял, что моя голова, если и изменилась, то стала еще больше. Она казалась вдвое больше прежней, венчающая, как и прежде, тело, состояние истощения которого было ужасающим. Больше всего я напоминал зародыш.
Я со слезами на глазах посмотрел на свои великолепные книги и решил, что с меня хватит. И с этим все мои возможности когда-либо стать библиофилом рухнули. Что толку от книг, если человек не может выбросить их из головы?
В отчаянии я поглотил буханку коричневого хлеба. Ничто и никогда не было для меня таким вкусным, как этот хлеб, хотя он был мокрым от слез поражения и раскаяния. Как лошадь, я упорно поглощал буханку, пока она не кончилась; после этого я рухнул на пол и завизжал, как загнанный поросенок. Судьба нанесла свой удар, и единственная в мире свинья лежала, корчась в агонии, слишком ужасной, чтобы ее выносить. Это было похоже на то, как если бы я проглотил раскаленный уголь. Прибыла помощь, и меня уложили в кровать, где я продолжал кричать. Привыкший к скудному рациону, мой желудок внезапно и без предупреждения получил целую буханку коричневого хлеба. Доктор вливал в меня лекарства, а я продолжал кричать; потом, когда в порядке эксперимента он влил в меня другой состав, я ревел как динозавр. Они вливали в меня лекарства, еду и добрые советы, пока я не заглушил собственные крики. Через восемь дней я снова был на ногах, и это было чудо, которое расходилось с намерениями врача. Я ни словом не обмолвился о том, что привело к приступу. Это я хранил в секрете.
Ранее я рассказывал об этом эпизоде своей жизни с совершенно иной точки зрения. Было время, когда он представлялся как история мальчика, который, выйдя в мир, был вынужден жить так экономно, что из-за этого подорвал здоровье. Он работал по двадцать часов в сутки и не давал себе отдыха, но он был примером для человечества. Я вижу по вашему лицу, что вы вдруг узнали эту историю. Да, это старая история с множеством вариаций. Обратите внимание, что глаза учителя наполняются слезами, когда он рассказывает о еде мальчика, которая занимает три четверти пространства и в книге, и во рту учителя. Ее было так мало! Картошка среднего размера, возможно, с небольшим количеством соли, но это чаще всего было на воскресный ужин. Я действительно кое-что знаю не только о зоологах, но и о библиофилах и голодающих художниках.
Сейчас я чувствую себя настолько свободным от дел такого рода, что вполне могу посмеяться над ними. Однако мало кто осмеливается смотреть на них, чтобы посмеяться. И после этого они лежат, как камни, в их сердцах.
САМОУБИЙСТВО
Дважды я совершал самоубийство, второй раз с помощью яда и на полном серьезе. В результате я проспал двадцать четыре часа, а проснувшись, испытал чувство гордости от того, что для избавления от жизни мне потребуется еще больше. Это было однажды, когда я уже совсем перестал пытаться бороться дальше.
Первая попытка была скорее похожа на генеральную репетицию. Мне было лет одиннадцать, когда меня охватило огромное желание увидеть себя трупом, вернее, чтобы меня видели таковым. Присутствовал и обычный мотив самоубийства: Месть! Человек убивает себя, чтобы другие плакали горькими слезами и содрогались от угрызений совести, что только пойдет им на пользу!
В нашем дворе стоял дуб, и под ним я сделал все приготовления, чтобы покинуть свой бренный мир. В полумраке раннего вечера я закрепил петлю на одной из нижних ветвей и, затаившись, стал ждать, когда кто-нибудь придет.
Первыми, кто прошел мимо меня, были двое семилетних детей. Я успел, пока они меня не заметили, встать на цыпочки и просунуть голову в петлю. В тот момент, когда они шли рядом, я высунул язык, ужасно скривился и уже готов был задохнуться.
Молодые люди остановились и уставились на меня. Они не не произнесли ни звука. Ситуация длилась, наверное, минуту. Их лица блестели в темноте. Хотя я находился лишь в полубессознательном состоянии, я получал огромное удовольствие от своего дискомфорта. В конце концов они отошли на несколько шагов и сразу же удрали. Тогда я освободил свою голову от петли и освободился от веревки.