помните ли вы, господин Трассен, наш разговор об опыте Майкельсона в ресторане Кемпинского?
Веске не сказал в «берлинском ресторане». Линден не должен пока знать о существовании Третьего рейха.
— Помню.
Перед Лео возникли красные как кровь винные пятна на белой скатерти и голос Клауса Веске: «Говорят, что вся теория относительности возникла только из-за того, что не удался опыт какого-то Майкельсона. Я спрашиваю вас, Трассен, почему не удался этот опыт?»
— Я спрашивал вас тогда, почему не удался опыт Майкельсона?
— Да, — не сразу ответил Трассен. Он не понимал еще цели игры, которую вел Веско.
— И теперь я снова хочу вас спросить, господин Трассен: можно ли получить другой результат опыта Майкельсона?
— Нет! То, что хотел измерить Майкельсон, — невозможно. Скорость света — постоянная величина и ее нельзя изменить с помощью передвижения в пространстве.
— Значит, нельзя, господин Трассен? — Веске выдержал эффектную паузу. — А вот ваш предшественник Айкельсон считает, что это возможно.
Трассен начинал постигать смысл игры.
— Что же вы молчите, Трассен? Ведь весь город говорит о том, что если бы местную скорость света удалось увеличить, то при движении время перестало бы изменяться и стало бы для всех одинаковым!
— Меня не было в городе. Вы же знаете, я уезжал, — тихо ответил Трассен.
— Ах, не было в городе! Вы ничего не знаете! Вот что, Трассен. Бредни Айкельсона приносят вред новому порядку в Гаммельне. Их надо разоблачить. Завтра же Айкельсон будет арестован, вы выступите на суде и...
— Я этого не сделаю, — Трассен встал.
Веске вынул из кармана револьвер.
— Сделаете, Трассен. Даю вам сутки на размышление. Идите.
ОПЫТ АЙКЕЛЬСОНА
Пройдя несколько кварталов, Трассен прислонился к стене. Перед глазами плыли круги. Кружилась голова. Ветер шелестел бумагой, наклеенной на столб. Трассен машинально прочел: «Профессор любит музыку». На листе бумаги он увидел рисунок — человек в полосатом балахоне играет на скрипке. Человек с лицом профессора Айкельсона! Трассен содрогнулся. Такие рисунки появлялись в фашистских газетах перед тем, как нацисты уничтожали свои жертвы. Ветер трепал зловещий листок. На площади никого не было. Надо действовать, пока еще не поздно. Остается одно: идти к Айкельсону и помочь бежать ему и Анне-Мари.
...Задыхаясь, Трассен толкнул, наконец, калитку дома Айкельсона. На втором этаже открыто окно. Анна-Мари отпрянула вглубь, увидев его. Она не желает его видеть. По лестнице спускается Клемперт. Бросив на Трассена жесткий взгляд, он решительно пошел ему навстречу.
— Убирайся!
— Клемперт, нам надо поговорить...
— Уходи, предатель!
— Я не предатель!
— Брось, Лео, — печально сказал Клемперт, — ты давно увяз...
— Клемперт, сейчас нельзя терять времени. Каждая минута может стоить жизни. Скажу тебе одно: я никогда никого не предавал. А это в наше время не так просто.
— Что ты делал в Берлине с этим Веске? Это он провалил тогда нашу «Синюю лампочку»?
— Он. Меня вызывали в полицей-президиум после твоего ареста. Но я ничего не сказал. Потом Веске позвонил в университет профессору Зауэру. И велел держать меня на крючке.
— А дальше?
— А потом началась кампания против Эйнштейна...
— И тебе предложили блестящую карьеру... .
— Тут я бежал, Рауль! Так же, как и ты. Но Веске меня настиг и здесь. В Гаммельне.
— Трус ты!
— Нет, Рауль, я не трус. Я обыкновенный человек и очень хотел спокойно жить и заниматься физикой. Оказалось, невозможно.
— Да, Лео! Спокойно жить при фашизме невозможно.
— Клемперт, я ничего не забыл. Ни озера с желтыми камышами, ни того, как ты спас меня. Я сделаю все, что-нужно. Я ничего не боюсь...
Рауль неловко протянул Трассену свою длинную руку. Окно на втором этаже захлопнулось, и Анна-Мари сбежала вниз. Лео взял ее теплую руку. Рауль отвернулся, закурив сигарету.
— Что теперь будет, Лео? — тихо спросила она.
— Мне надо поговорить с профессором.
— Он в лаборатории. Снова проверяет свой опыт.
— Ты понимаешь, Лео, о каком опыте идет речь? — вмешался Рауль. — Ведь это безнадежная затея.
— Как знать! — неожиданно возразил Трассен и направился к лестнице.
— Ты что, не знаешь, что профессор повторяет опыт Майкельсона?..
— Посмотрим, — неопределенно ответил Трассен.
Черные шторы над окном лаборатории были спущены, и только узкий луч света от маленькой лампочки прорезал темноту. Вошедший вслед за Трассеном Рауль прикрыл дверь и увидел, что Айкельсон развинчивает длинную черную трубку с набором зеркал.
— Простите, профессор, — сказал Трассен, — что я пришел без приглашения. Но... вас собираются арестовать...
— Меня? — удивился Айкельсон. — За что?
Трассен бросил взгляд на прямоугольную ванну, стоявшую посреди комнаты.
— За этот опыт.
— Чем же он так преступен, этот опыт? — невозмутимо спросил Айкельсон, продолжая возиться с оптической трубой.
— Вас обвиняют в том, профессор, — вмешался Рауль, — что вы хотите доказать гаммельнцам, будто время может стать для всех одинаковым.
Трассен молча осматривал аппаратуру. В ванну была налита ртуть, так же как у Майкельсона. В ней плавала каменная плита с каким-то оптическим прибором. По-видимому, ртуть служит для того, чтобы прибор на плите не вибрировал и сохранял горизонтальное положение.
— А время не может стать для всех одинаковым? — усмехнулся профессор.
— Только при очень большой световой скорости. В десятки миллионов раз превышающей скорость света в Гаммельне, — возразил Рауль.
— Вот я и хочу доказать, что нашу скорость света можно изменить. А значит, и увеличить.
— Это докажу я, — заявил Трассен.
Рауль изумленно на него посмотрел: Лео не мог не понимать безнадежности эксперимента.
— Я это сделаю, потому что меня не арестуют. Я служу у Веске.
Айкельсон, прищурившись, посмотрел на Трассена.
— Вы больше не служите у Веско, — мягко сказал он. — Вы порядочный человек, и я вам благодарен. Но ведь вы же, Трассен, не верите в этот опыт?
— Я пришел, чтобы с ним ознакомиться.
— Ну что ж. Пока что я хочу показать, что на скорость света оказывает влияние движение самого Гаммельна. Гаммельн движется в пространстве со скоростью три сантиметра в час. Влияние такой малой скорости на скорость света, которая равна двадцати километрам в час, можно обнаружить только оптическим методом. Вот в этой ртутной ванне плавает плита, на которой установлен интерферометр. Луч света от лампочки в интерферометре расщепляется на два еще более тонких луча. Они проходят над ванной в двух взаимно перпендикулярных направлениях. А потом попадают в зрительную трубу. Клемперт, загляните-ка в объектив. Что вы видите?
Рауль наклонился.
— Цветные кольца. Это и есть интерференционная картина?
— Да. Между лучами имеется разность фаз.
— Остальное могу рассказать я, профессор, — вмешался Трассен. — Эти два перпендикулярных луча отличаются друг от друга не только тем, что они проходят разные пути, а еще и тем, что в одном из них свет распространяется по направлению движения Гаммельна, а в другом — перпендикулярно ему.
— А Гаммельн действительно движется? — удивился Рауль.
Лео усмехнулся.
— И Гаммельн и наша лаборатория вместе с ним перемещаются в пространстве со скоростью три сантиметра в час! Исходя из этого профессор полагает, что скорость света в луче по направлению движения Гаммельна должна быть больше, чем во втором луче, против движения, потому что к скорости света, равной двадцати километрам в час, прибавляются еще три сантиметра в час, которые проходит наша лаборатория вместе с Гаммельном. Значит, и путь от лампочки до оптической трубы свет пройдет за иное время, чем в перпендикулярном направлении. Ну, а если повернуть прибор на девяносто градусов? Как ты думаешь, Клемперт, изменится картина колец?
— Да, — ответил Клемперт, но тут же спохватился. — Нет, конечно! Рассуждение профессора ошибочно, — он смущенно взглянул на Айкельсона.
— Так как же все-таки? — настаивал Трассен.
— Если верить тому, что скорость света может измениться, кольца должны как-то сдвинуться при повороте прибора. Но скорость света в воздухе — величина постоянная... Она не зависит от перемещения нашей лаборатории. Значит, и кольца никак не должны сдвинуться.
— Мне еще ни разу не удалось это обнаружить, — подтвердил Айкельсон.
— И никогда не удастся, профессор, — тихо сказал Трассен. — А казалось бы, как просто: двадцать километров в час плюс три сантиметра в час — и скорость света чуть-чуть увеличилась. Но в том-то и вся суть, что даже с помощью тончайших оптических приборов, вроде вашего, профессор, невозможно обнаружить так называемое абсолютное движение нашей лаборатории вместе с Гаммельном в пространстве и нельзя изменить скорость света в воздухе.
— Вы зря теряете время, профессор, — грустно добавил Клемперт.
Лео вышел из своего утла и встал над ртутной ванной. Синеватые блики упали на его лицо.
— Ты не совсем прав, Рауль...
Внизу раздался звон разбитого стекла, крик. Трассен отдернул штору с окна. Около калитки стояла Анна-Мари, прижимая к лицу руку. По ее пальцам стекала кровь. Трассен бросился вниз.
Рауль пропустил вперед Айкельсона. Старик стал торопливо спускаться по витой лестнице, неловко хватаясь за перила.
Лео осторожно прикладывал платок к щеке Анны-Мари. Длинная ссадина пересекала ее лицо.
— Что случилось? — Айкельсон, сняв очки, всматривался в побелевшее лицо дочери.
— Камнем... камнем из-за забора... Они метили в меня... Кричали... — у Анны-Мари дрожали губы.
— Но кто на это осмелился? — Айкельсон направился к калитке.
Рауль увидел лежащего на дорожке щенка с вытянутыми лапами. Собака вздрагивала с глухим хрипом. Рауль присел на корточки. Это был тот самый щенок, который появлялся обычно по утрам и, виляя хвостом, бежал к Анне-Мари, валился на спину и, согнув размякшие лапки, разнеженно косил на нее глаза. Анна-Мари нагибалась и гладила ему пушистое брюхо. Рядом со щенком лежал камень. Собака в последний раз захрипела, дернулась и застыла, покорно вытянув лапы. Анна-Мари заплакала.