А во мне уже жила Стелла. Его дочь, о которой Райан Хефнер никогда не узнает.
Я почти ничего не видела перед собой, неслась по коридору. И остановилась, лишь когда врезалась в… Сиси. Она упала, смотря на меня снизу вверх, со скрытым торжеством. Мне до боли хотелось ее уколоть, но здравый смысл еще не испарился окончательно, и я промолчала. Она тоже не решалась заговорить.
Но все же не выдержала.
– Может, желаете кофе? – с издевкой спросила Сиси.
– Знаешь, в чем между нами разница? – спросила я, опустившись рядом с девушкой на колени. – В том, что я, оскорбленная, ухожу. А ты будешь трахаться с ним еще пару месяцев, а потом носить кофе новой любовнице. И на оскорбление у тебя права не будет, дорогая. Наслаждайся. Он твой.
Шокированная, Сиси не делала попыток встать, а я обошла служанку и направилась к лестнице. Меня никто не пытался остановить, все уже разбрелись по комнатам. Поместье вообще уходило спать рано, едва стемнеет. Я не хотела думать о том, как пойду через такую ночь искать экипаж. Но это было лучше, чем оставаться рядом с Райаном. Слишком много я ему сказала и слишком много показала. Он использует это, а я не уверена, что выдержу еще раз.
В гостиной я остановилась. На низком столике лежал огромный букет кордеров. Необычной расцветки, красно-черной, цветы были крупные и благоухали – а попросту сказать, воняли – на все помещение. Но не цветы привлекли мое внимание, а конверт. До боли знакомый. Осмотревшись, я пересекла комнату.
Схватила конверт. Руки мелко дрожали, но мне удалось открыть записку, не порвав. Сердце дрогнуло, узнав знакомый почерк. В полумраке я долго всматривалась в ровные изящные строчки.
«Ваша пара никогда мне не нравилась. Мещанство – кривое отражение настоящей роскоши. Хочешь узнать главную тайну поместья Хефнеров? Некоторые двери должны быть открыты. Они открывают чужие секреты… Твоя взволнованная «К».
Помимо записки, в конверте был ключ, и я его сразу узнала. Райан и Мэнфорд забрали ключ от чердака, а «К» его мне вернула. Но я колебалась.
Смотрела то на выход, то на лестницу. Несколько шагов – и я буду свободна. Почему-то верилось, что в этот раз никто не остановит. Но возможность узнать, что прячут на чердаке Хефнеры, была так притягательна. Больше всего на свете я хотела разгадать эту загадку, перестать быть чьей-то куклой и выступить в игре с собственной ролью.
И «К» мне в этом помогала. Она помогла сбежать от Лавреско. И теперь хотела, чтобы я увидела, что на чердаке.
И, Богиня ее разрази, я желала этого не меньше!
Жребий брошен. Назад дороги нет. Стараясь ступать бесшумно и надеясь, что Райану не придет в голову искать меня, я направилась наверх.
Никто не встретился мне на пути, стихли последние звуки засыпающего дома. Дверь наших апартаментов была закрыта, Райан оставался внутри. Или ушел и мы разминулись, неважно. Я чувствовала волнение, сжимала ключ так сильно, что он впивался в кожу, грозя оставить красные следы.
Там ничего нет, убеждала я себя, чтобы успокоить сбившееся дыхание.
Но знала, что есть. «К» никогда не врала. Хефнеры скрывают что-то на чердаке, и оно тесно связано с поиском артефакта. Надо было выяснить что. Но интуиция нашептывала развернуться и сбежать.
Ключ входил с неохотой. Будто замком давно не пользовались, хоть Райан и открывал его при мне. С громким щелчком наконец замок поддался, но я потратила еще минуту, чтобы вытащить ключ. Не хотелось оставлять его снаружи. Горький опыт подсказывал, что найдется тот, кто не преминет воспользоваться. Та же Сиси – только дай волю меня где-нибудь запереть. Ее ревность уже давно вышла за пределы допустимых отношений с хозяином.
В нос ударил запах пыли, дерева и дождя. На чердаке было настежь открыто окно, в котором в лучах лунного света переливались мокрые листья какого-то дерева. Света не было, отчего все помещение казалось жутким, заставленным разным хламом. Я сделала несколько шагов внутрь. Пол пружинил, но казался достаточно крепким, чтобы выдержать меня.
Еще одна ложь Райана. Зачем?
Чего здесь только не было. Мебель – старинная, в хорошем состоянии. Посуда, дорогая, фарфоровая, тончайшая. Ткани, абажуры, канделябры. Все, что надоедало хозяевам поместья или ломалось, годами стаскивали сюда и забывали. Я видела стопки устаревших и никому не нужных учебников, карты, портреты. Выцветшие пейзажи, целая коллекция морских мотивов. Одна картина особенно меня привлекла – большое полотно, изображавшее огромный лайнер. Буквы на нем гласили «Дельта Инсомния». Лайнер отплывал, а на пристани его провожали люди.
Еще дальше стоял, чуть покосившись, большой секретер, заваленный бумагами. Почему-то мне вдруг захотелось их все просмотреть. Ничего особенного там не было, просто наброски начинающего художника. Поместье зимой, усыпанное снегом. Главная лестница, какое-то озерцо, кусочек городского пейзажа. И люди. Много портретов, набросков и зарисовок. Кому они принадлежали?
Чаще всего встречался портрет милой маленькой девочки, чем-то напоминавшей Стеллу. Я насчитала около десяти ее рисунков, и всегда она была в одном и том же платьице с кружевными оборками. Ни на одном из рисунков девочка не улыбалась.
Последний лист заставил меня вздрогнуть. Я словно окунулась в ледяное прошлое, внезапно, без предупреждения. Знакомые черты лица, мягкие светлые волосы, губы, тронутые улыбкой. С рисунка смотрела Ким, младшая сестра, ныне навечно запертая в лечебнице. Такой я ее запомнила – красивой, улыбчивой, доброй. Мне повезло в какой-то мере: безумия сестры я не видела, в больнице ее не навещала. Не могла себя заставить взглянуть на эту новую Ким. Рисунок на мгновение вернул ее в мою жизнь.
– Тук-тук, за окном,
Тихо плачет навь.
Я подскочила, не сдержав возгласа, когда по чердаку пронесся женский голос. Его я уже слышала раньше.
Голос заполнял собой все пространство чердака, и понять, откуда он исходит, было сложно.
– Кто здесь? – спросила я.
Ответом было продолжение:
– Старый дом, старый дом,
Сон ты или явь?..
Никогда не слышала полной версии этой песенки и не была уверена, что хочу услышать.
Голос становился то громче, то тише, рассеивался среди многочисленного хлама. Я продвигалась к выходу и наконец поняла, откуда льется песня.
Из одного из сундуков, огромных, в которых в старые времена хранили одежду. Голос был чуть с хрипотцой. Мне вдруг остро захотелось уйти отсюда. Но решимость выяснить, что так тщательно оберегают Хефнеры, не угасла.
Наконец я стояла перед сундуком, из которого доносилась песня. Сейчас она сменилась невнятной болтовней, такой же бессмысленной, как сам факт того, что в сундуке кто-то поет.
От волнения и страха тошнило, но я решительно взялась за крышку сундука и с трудом подняла ее. Свет из небольшого чердачного окошка упал в темное нутро сундука.
Я встретилась взглядом с серыми, пронзительными в своем безумии глазами.
В сундуке лежала девушка в длинной светлой сорочке, и, наверное, это было то, чего я никак не ждала увидеть на чердаке. Она была жива, смотрела на меня с некоторым любопытством. За тем исключением, что у нее были очень сухие волосы, а неестественная бледность кожи в темноте казалась жуткой, девушка была симпатичной. Светловолосой и стройной.
Сколько мы так смотрели друг на друга, не знаю, но я отступила, а девушка поднялась, вылезая из сундука. Она двигалась как-то странно, плавно и медленно.
– Ты кто? – севшим голосом спросила я.
Она внимательно меня рассматривала. Этот взгляд можно было пощупать, настолько он был пристальным.
– Как тебя зовут? – снова спросила я.
И, к моему удивлению, девушка ответила:
– Жизель.
– Ты дочь Мэнфорда, – догадалась я. – Он запер тебя?
– Запер, – эхом откликнулась девушка. – Я люблю снежинки. Их здесь много. Посмотри!
Она закружилась по комнате, ловя руками невидимые снежинки. Я засмотрелась на эту красивую и такую несчастную девушку. На несколько мгновений она даже напомнила мне Ким. И на рисунке – это я поняла только теперь – была изображена именно Жизель. Девушка не рассчитала траекторию и врезалась в старое пыльное кресло.
– Осторожно! – Я подскочила к ней, чтобы помочь подняться.
Жизель смеялась. И вдруг так же резко прекратила, с легкостью оказавшись на ногах. Она смотрела в дальний угол, всматривалась, что-то шептала бледными сухими губами.
– Мертвый мальчик, – наконец проговорила девушка. – Он всегда здесь. Почему?
– Там никого нет. Жизель, давай спустимся вниз, ладно? Я обещаю, если тебе причиняли вред, это прекратится…
Она вырвала руку из моей и отскочила к стене, тяжело дыша. Огромные глаза выражали ужас. Она смотрела на что-то за моей спиной. Я подумала было, что Жизель снова видит какого-то мальчика, но потом услышала шаги. И резко обернулась.
– Ты обожаешь лезть не в свои дела, да, Кайла? – спросил Мэнфорд.
– Не в свои? Девушка больна! Ей нужен лекарь!
– Она моя дочь. Запереть ее в больнице, как это сделали вы с сестрой? Поить зельями, превратить в безвольное растение?
– Нет, конечно, запереть на чердаке, где она может пораниться, задохнуться или окончательно сойти с ума. И бегать по всему свету, искать таинственный артефакт, не гнушаясь ни жизнью собственного сына, ни свободой маленькой девочки. Браво, Мэнфорд, вы удивительный кретин.
– Жизель сама выбрала это место. Ей здесь спокойнее.
– Серьезно? Именно поэтому, наверное, я видела ее в коридоре. Ночью. Потому что ей было спокойно? Богиня, что вы творите, Хефнер! Это ваш ребенок! Как можно обрекать ее на такие страдания? Она видит какого-то мертвого мальчика!
При этих словах мужчина побледнел.
– Она говорила с тобой? – Его голос то и дело срывался.
А Жизель активно пыталась вжаться в стену, не понимая, почему не удается спрятаться.