— Да есть у меня деньги, — ответил я.
— Ну и ладно. Только скройся.
Потом Винни взглянула на доктора, потрясенно застывшего возле кровати, и, крепко обняв маму, потребовала:
— А вы — вы больше не распускайте руки и оставьте нас одних.
Финч откашлялся.
— Послушайте, мисс, — начал он. — Вы не совсем верно понимаете ситуацию. Эта женщина находится в состоянии серьезного кризиса, и ей необходимо...
Винни разжала объятия и подошла к доктору. В красных сапогах на высоких каблуках она была по крайней мере на четыре дюйма выше него. Глядя доктору прямо в глаза, она зашептала:
— Видишь вон тех парней на стоянке? Это все мои приятели. Я знаю каждого. Там Фред из Алабамы, он занимается доставкой арахиса. А Стью? Он сюда приехал из Невады. И знаешь... —- она уперлась кулаками в свои крутые бока, — ни одному из них не понравится, если я скажу, что вот тут один психиатр в комнате мотеля прижал к кровати женщину, переживающую серьезный кризис. Честно говоря, мне кажется, они могут очень даже сильно рассердиться. А теперь иди, дай женщинам побыть одним.
Финч ничего не ответил. Он молча развернулся и вышел из комнаты.
Винни снова повернулась к маме и обеими руками взяла ее за лицо.
— Все в порядке, — проворковала она, — Винни с тобой.
***
В течение трех дней дверь в комнату открывалась лишь для того, чтобы принять передачи от друзей новой знакомой.
Когда наконец мать вышла из этой самой комнаты, она казалась совершенно преображенной.
— О Боже! — воскликнула, увидев ее, Хоуп.
— Дейрдре! — удивился Букмен.
Я и сам с трудом ее узнал.
На матери была одна из ярких гавайских рубашек Винни. Новая подруга не забыла и про макияж — мама выглядела сейчас точь-в-точь как старая стриптизерша из Лас-Вегаса. Веки напоминали панцири черепах, а когда она моргала, пластиковые ресницы касались бровей.
Маме нравился и собственный новый облик, и новая подруга.
Я пристально посмотрел на Винни, пытаясь обнаружить видимые признаки душевного заболевания. Неужели матери удалось каким-то образом завладеть ее рассудком и сделать ее такой же ненормальной, как она сама?
— А вот и мы, — провозгласила Винни, представляя нам новую, совсем незнакомую Дейрдре. — Ей всего лишь требовалось немножко участия и немножко новой внешности. Женщина должна ощущать себя женщиной.
— Ну, поедем? — спросила мама.
Все молчали.
— Винни поедет с нами, — продолжала она. — Решила немножко отдохнуть от своей работы. А заодно проследить, насколько крепко я стою на земле.
Вини улыбнулась и захлопала синтетическими ресницами.
Пока мы ехали в машине, я не отрываясь смотрел на новое мамино лицо. Через каждые несколько миль она произносила что-нибудь типа:
— Какое красивое дерево.
Или:
— А вот симпатичный газончик.
Со стороны она могла бы показаться совершенно нормальной. Однако я видел правду. Замечал дикий блеск глаз — затаившийся, скрытый. От меня не укрылась и крошечная тень улыбки в уголках губ, словно говорившая: «Вот как я всех вас перехитрила».
Я положил голову на плечо Букмена, а он тихонько опустил руку к моей ширинке, не забыв при этом взглянуть в зеркало заднего вида и удостовериться, что Хоуп ничего не видит.
Он попытался довести меня до кондиции прямо через джинсы, но я как-то слабо реагировал.
Разреженный воздух
Однажды ночью, вскоре после дня рождения (мне только что стукнуло пятнадцать), я лежал в постели с дневником и подробно описывал давнюю мечту когда-нибудь встретить Брук Шилдз. Раздался стук в дверь. Я знал, что это Букмен: никто другой не стал бы стучать ко мне в два часа ночи — все члены семьи вваливались попросту, без стука. А еще я твердо знал, что не собираюсь с ним возиться.
Однако встал и открыл дверь.
— Что надо? — Я был зол на него за то охлаждение, которое явно ощущалось в последнее время. Все вокруг заметили — мать, Дороти, Натали, Хоуп, — и все дружно осуждали его за отступничество.
— Да вот, решил выйти взять в прокате какой-нибудь фильмец.
Я подумал, что странно сообщать мне об этом среди ночи. И вообще, с какой стати именно в два часа ему понадобилось смотреть фильм?
— Хорошо, — ответил я. — Увидимся позже.
Он смотрел на меня с выражением такой глубокой печали на лице, что я по ошибке принял ее за спокойствие.
Постояв, Букмен повернулся и пошел по коридору, а я снова лег в постель и взял ручку. Писал о том, какой я представляю Брукс, и о том, как бы мы с ней подружились, потому что я искренне считаю ее одаренной актрисой, хотя, на мой взгляд, она еще не успела сыграть свою главную роль.
Несколько часов спустя я поднялся к Нейлу. В комнате его не было.
Не знаю, как я понял, но понял сразу.
Тут же побежал в кухню и схватил телефонную книгу. Начал искать номер железнодорожной корпорации «Амтрак». Через пять минут я уже знал, что билет на имя Нейла Букмена был куплен из Спрингфилда, штат Массачусетс, до Нью-Йорка. В одну сторону.
Я побежал к Хоуп и стал барабанить в дверь.
— Букмен ушел! Хоуп, вставай, Букмен пропал!
Дверь открылась.
— Что? Что случилось?
Я рассказал, что именно произошло, потом о своих подозрениях и о том, что позвонил в «Амтрак» — он действительно едет на этом поезде.
На Хоуп всегда можно было положиться — она умела правильно оценить ситуацию.
— Плохо дело, — заключила она, — пойду разбужу папу.
Я побежал обратно в кухню и заходил кругами вокруг стола. Схватил с полки какой-то засохший сандвич и начал стучать им себя в грудь.
— Что делать? Что делать? Что делать? — Я вел себя, как аутист.
Через пару минут появилась Хоуп.
— Папа сказал, надо звонить в «Амтрак» и просить, чтобы остановили поезд.
— Хорошо, — тут же согласился я. — У меня есть номер.
— Подожди! — Хоуп остановила меня, взяв за руку. — Как мы убедим их остановить поезд? Что мы им скажем?
— Нуда, конечно. Дай мне подумать, дай подумать... давай скажем... знаешь... Вот! — Я передал ей трубку. — Скажи, что ты дочь психиатра, что больной убежал, недолечившись, и что у него в чемодане бомба.
— Хорошо придумано. — Хоуп начала набирать номер.
Однако мы опоздали. Поезд уже прибыл в Манхэттен.
Через час мы с Хоуп сидели в «бьюике» и мчались в Нью-Йорк. В пакет бросили сменное белье, вытряхнули из докторского бумажника все деньги и залили полный бак бензина.
— Господи, Хоуп, зачем он уехал? Почему?
— Понимаешь, Огюстен, он сам не знает, что делает. В последнее время он очень сердился на папу. И папа беспокоился за него. — Она взглянула прямо мне в глаза. — Извини, что я раньше тебе это не сказала, но папа правда волновался.
Я вспомнил одну ночь на прошлой неделе. Мы с Букменом лежали рядом на полу у него в комнате. Он говорил, что все его достали.
— Кто? — не понял я.
— Ты, твоя мать и особенно доктор. — Нейл говорил медленно, цедил сквозь крепко сжатые зубы, а глаза его были устремлены в потолок. Когда я начал требовать объяснений, он сказал только: — Боюсь, дело кончится тем, что я убью или себя, или Финча, или тебя, или всех нас.
От этих слов у меня по коже побежали мурашки и похолодели руки и ноги. Потом я сумел себя успокоить: мол, он драматизирует и сгущает краски просто потому, что хочет внимания. Набивается на то, чтобы я лишний раз повторил, как безумно его люблю.
— А если нам не удастся его найти? —- спросил я Хоуп.
— Мы найдем его, Огюстен. Не волнуйся.
У меня были веские основания ей поверить. Когда мне было одиннадцать и я еще жил в Леверетте, моя любимая собака убежала из дома. И тут пришла Хоуп и принесла пятьсот объявлений «Пропала собака». Потом она ночью возила меня по всему Леверетту и помогала засовывать объявления в почтовые ящики. Отец назвал нашу акцию «грандиозной тратой времени и денег», но уже на следующий день нам позвонили и вернули собаку.
— Хоуп, мы просто должны найти его, — заключил я.
В Нью-Йорк мы приехали через пять часов, и Хоуп свернула прямо в Гринвич-виллидж.
— В этой части города тусуются геи. Скорее всего он пошел прямо сюда.
Машину мы оставили на круглосуточной стоянке и пешком отправились на поиски.
Проблема заключалась в том, что баров было слишком много. Обойти все нам бы не удалось никогда. Глаза от усталости болели и едва не лопались; казалось, кровяные сосуды внутри вибрируют. Я не знал, что и делать.
Но Хоуп знала.
— Будем носить с собой его фотографию и показывать всем барменам. Может быть, кто-то его видел и вспомнит.
Мы начали обходить гей-бары Нью-Йорка — методично, по очереди. В каждом бармены лишь отрицательно мотали толовой.
— Вы уверены, что он к вам не заходил? —- каждый раз серьезно уточняла Хоуп.
Когда мы поняли, что вот так, переходя от двери к двери, мы Букмена не найдем, то решили вернуться в Нортхэмптон и ждать звонка. Рано или поздно он позвонит.
Если трубку возьмем мы, то наверняка уговорим его вернуться домой. У нас это получится лучше, чем у любого другого члена семьи.
Мы поехали обратно, в Нортхэмптон, остановившись всего лишь один раз, чтобы залить бензин, даже не поели.
Следующие три ночи я спать не ложился. Сидел в кухне на стуле, около телефона.
Хоуп позвонила родителям Нейла, которые уже много лет его не видели. Позвонила женщине, с которой Нейл делил квартиру, но та ответила, что ничего о нем не слышала с тех пор, как он переселился к нам. Других ниточек не обнаружилось — больше знакомых у Букмена и не было.
Я ждал у телефона. Прошла неделя. Месяц. Два месяца. Год.
Ночью мне снилось, что он вернулся, и.я спрашиваю его, куда он уезжал, и зачем, и почему.
А через год мы сложили в коробки те немногие вещи, что оставались в его комнате, и отнесли их наверх, в большой чулан.
По ночам я представлял, как Букмен тихонько подкрадывается к дому, подходит к моему окну и пальцем стучит в стекло. Ему даже не придется меня будить, потому что я и так не сплю. Я жду его.