Ирина едва сдержалась, чтобы не расхохотаться прямо в вагоне, при всем честном народе. Сидевший напротив старичок внимательно посмотрел на нее, и ей пришлось отвернуться, прикрыв рот ладонью. Еще подумает, что перед ним — городская сумасшедшая.
День рождения совпал с праздничным днем, и это было на руку Ирине — не пришлось отпрашиваться с работы. С утра она отправилась в салон — сделала прическу и маникюр, а оттуда — в ближайший цветочный магазин. Поколебавшись немного с выбором между розовыми и пурпурными розами, остановилась все же на пурпурных. Подарок был куплен заранее. С ним как раз проблем не оказалось. Идею ей подсказал совершенно нечаянно сам Дубец. Как-то она читала ему рассказ Бунина «Легкое дыхание», который он хорошо знал, но захотел непременно услышать из ее, как он выразился, «милых уст». Когда она закончила чтение, он долго молчал, прикрыв глаза, потом вдруг спросил:
— А как вы ее себе представляете, Ира?
— Кого? — не сразу поняла она.
— Эту Олю Мещерскую.
— Не знаю…
— Я имею в виду — внешне.
— Наверное, очень юной, хрупкой…
— Вот и я вижу ее такой: юной, совсем девочкой. Но не хрупкой. Мне кажется, что в ней именно то редкое сочетание, которое так привлекает большинство мужчин — детской чистоты с женским совершенством. Помните портрет семнадцатилетней Марии Лопухиной? Он чем-то напоминает вас. Да-да. Многое бы отдал, чтобы вернуться в прошлое и взглянуть на вас во время выпускного бала.
Он умолк, рассеянно блуждая глазами по палате, весь уйдя в свое воображение, рисовавшее, должно быть, этот трогательный образ девушки из прошлого.
Ирине запомнилось из того эпизода царапнувшее сердце чувство, определение которому она не могла дать — так, что-то неприятное, о чем не хотелось думать. И почему-то тогда же в голове мелькнули обрывки воспоминаний о Новом годе: торговый центр; конкурс «Мисс Очарование»; диадема, сверкающая на голове Алены.
Она постаралась переключиться на сегодняшний день. За стеклом такси, на котором она добиралась до клиники, бежали назад весенние улицы города, скверы и газоны в нежной, недавно пробившейся зелени, чисто промытые первыми дождями площади. В открытое водительское окно врывался майский ветер, и его особый аромат навевал сердечное томление, неясное, грустное. И вновь одолевали непрошеные воспоминания. Какой она была в семнадцать лет? Без сомнения, симпатичной, стройной, нежной, как эта первая зелень за окном. А еще наивной, умеющей различать лишь черное и белое.
Ирина грустно усмехнулась. Какая же она была дурочка! Неужели и Аленка такая же? Нет, она совсем другая. Все их поколение — другое, более практичное, продвинутое, как сейчас говорят. А внешне они с дочкой очень похожи. Она помнит себя в ее годы — такая же тоненькая, легкая, синеглазая. Но в Алене больше кокетства, знания собственной красоты, умения ее показать. Хорошо ли это, плохо ли, Ирина еще не разобралась. Ей, как и всем матерям в мире, мешала субъективность во взгляде на собственное дитя.
Открыв дверь палаты, она сразу уперлась в чью-то мужскую спину. Перед ней стоял мужчина, загораживая проход внутрь. Ее слабого «извините» никто не расслышал — в палате стоял приличный шум. Одновременно говорили и смеялись несколько человек. Ирина дотронулась до плеча мужчины, тот оглянулся и поспешил посторониться. Ирина шагнула вперед и сразу остановилась в растерянности. Дубец был в центре довольно большой группы людей, пришедших его поздравить. Он сидел на заправленной кровати в красивом спортивном костюме и кроссовках, улыбчивый, разомлевший от всеобщего внимания и поклонения. Во всех углах комнаты стояли пышные букеты. На столе красовались бутылки «Хэннеси», фрукты и многоэтажный торт. Возле него хлопотала голенастая секретарша.
— О, Ирочка! Наконец-то! — воскликнул Дубец. — Господа, прошу внимания! — в наступившей тишине он продолжил: — Если кто-то наивно полагает, что здесь празднуется какой-то там заурядный день рождения, то он глубоко ошибается. Сегодня мы празднуем нашу с Ириной помолвку. Вот так.
Он неторопливо встал, подошел к остолбеневшей Ирине, взял букет и сверток с подарком, передал все это стоящему поблизости Истомину и церемонно поцеловал ей руку. Раздались одобрительные возгласы и аплодисменты.
— А вот это я дарю своей невесте в знак нашей помолвки, — он вынул из кармана куртки кольцо с большим бриллиантом и надел Ирине на безымянный палец правой руки.
И вновь — всеобщий гул одобрения, слова поздравлений, рукопожатия.
— Господа, прошу к столу! — игриво и томно проворковала секретарша.
Стульев на всех не хватило. Многие остались стоять на ногах, держа в руках рюмки и тарелочки с тортом. Звучали поздравительные тосты, смех, шутки, остроты. Ирина сидела на кровати рядом с Сергеем Владимировичем в состоянии легкого шока. Вместе с ним она принимала поздравления, благодарила, улыбалась, но делала это машинально, как бы совершая обязательный ритуал этикета, но ее душа и сердце сопротивлялись этому штурму, не готовые, не созревшие для столь серьезного шага. А Дубец, довольный сюрпризом, абсолютно неожиданно для всех, выпил пятьдесят граммов коньяку и теперь находился в эйфории от веселой обстановки, льстивых речей, общения с коллегами, а главное, близости Ирины, которую слегка обнимал одной рукой за плечи.
В палату заглянул дежурный врач и попросил разгулявшуюся компанию закругляться. Гости начали расходиться. Ирина вышла в коридор, провожая последних из гостей. Истомин, видимо, специально задержался, чтобы сказать с явной издевкой:
— А роль сиделки вам не подходит. Рано вы себя похоронили. Слишком дорогая цена.
— Цена чего?
— Женских иллюзий.
Он пошел вальяжной походкой, что-то насвистывая, а Ирина, проводив его взглядом, вернулась в палату.
Она протерла стол, расставила стулья, перенесла с пола на подоконник вазы с цветами и села на свое обычное место — на стул возле кровати больного. Сергей Владимирович уже переоделся в пижаму и лег под одеяло. По выражению его лица она поняла, что праздник утомил его.
— Устали? — спросила она, поправляя свесившийся угол одеяла.
— Есть немного, — сознался он. — Ничего, оклемаюсь.
— Вам надо поспать, — мягко сказала она. — А мне лучше уйти.
— Нет-нет. Не уходите. Ира, вы простите меня за такое одностороннее решение. Я насчет помолвки. Сам не знаю, как получилось. Втемяшилось в башку, что женщины любят сюрпризы. Думал удивить, сразить наповал, а вышло как-то неуклюже. Я ведь не совсем толстокожий — видел, как вы побледнели, даже испугались слегка. Ведь так?
— Вообще-то, так. Сразили наповал, — улыбнулась Ирина.
— А что вы мне принесли в том свертке? Можно посмотреть?
— Можно.
Среди подарков, сложенных прямо на полу возле стены, Ирина нашла свой прямоугольный сверток. Она развернула упаковку и показала Сергею Владимировичу подарок — репродукцию картины Боровиковского. Это был портрет М. Лопухиной, вдвое меньше оригинала, в багете под старинную бронзу.
— Какая же вы… — начал взволнованный Дубец, но запнулся от избытка чувств.
— Вам нравится? — неуверенно спросила Ирина.
— Нравится? — эхом отозвался он. — Нет, это слово слишком мелкое, мещанское какое-то. Чтобы выразить то, что я чувствую, всех слов в словаре не хватит. Ведь дело даже не в самой картине, а в вас, Ирочка. Помните, я в первый день назвал вас чуткой ланью? Ваша душа — сверхчувствительный локатор, сонар. Она улавливает самые незначительные колебания, самые слабые импульсы другой души. Слишком выспренно? Пусть. Но иначе мне не объяснить своего восторга. В вас природой заложена целая сокровищница женских достоинств. К сожалению, вы мало цените себя. Впрочем, и это одно из ваших достоинств. В наше время на первый план вышли пробивные, энергичные, суперделовые супервумен. Скромность для них — гнилой товар, которого они даже стесняются, прячут за раскованностью, граничащей с развязностью…
— Сергей Владимирович, — вмешалась в его страстный монолог Ирина, — спасибо за комплименты и вообще за все, но мне пора. Вам сейчас просто необходим отдых…
— Значит, мои откровения восприняты как комплименты, — устало пробормотал Дубец, откинувшись на подушку.
— Нет, я все поняла именно так, как вы хотели. Но меня беспокоит ваше самочувствие…
— Да, вы правы. Мне надо поспать. До свиданья, Ирочка. Жду вас завтра.
Ирина тихонько прикрыла за собой дверь и поспешила в ординаторскую. Там она попросила дежурного врача немедленно зайти к Дубцу и послушать его сердце. Врач не преминул попенять ей на неуместность подобных мероприятий в палате больного. На что Ирина сухо возразила, мол, нельзя такого деятельного человека, как Дубец, безжалостно выключать из жизни, ведь он не подопытный кролик.
В день выписки Ирина бегала по коридорам и кабинетам клиники, взяв на себя все, что касалось получения справок и рецептов, разговоров с сестрой-хозяйкой, вручения небольших подарков врачам и сестрам и соблюдения прочих мелочей. Когда она шла по коридору поликлиники, примыкавшей к лечебному корпусу, ее окликнули. Она оглянулась и с трудом узнала в поблекшей и осунувшейся женщине Августу. На ней был черный костюм и черный шифоновый шарф.
— Августа? Это ты?
— Я. Что, не узнала?
— Узнала. Только… Что-то случилось?
— Да, Ирочка, случилось. Пойдем присядем. А то ноги не держат. Не спала всю ночь.
Они сели на скамейку.
— У меня есть немного времени. Скоро должен подойти сын, — с трудом проговорила Августа, борясь со спазмами, сдавливающими ее горло. — Горе у нас. Умер Коля, Николай Андреич. Сегодня ночью…
Она не сдержалась, заплакала, уткнувшись в носовой платок. Потрясенная Ирина обняла ее, не зная, что сказать в такой момент. Так они сидели какое-то время, а потом, видимо, Августа справилась с эмоциями, высморкалась, вытерла слезы.
— Инсульт. Оказывается, аневризма у него была — мы и не знали. Его ведь, как и многих мужчин, к врачам не затащишь. Вот и проглядели такое серьезное заболевание. Ему на местные курорты надо было ездить, а не в Турцию. Помнишь, я тебе про нас рассказывала, ну, что жили параллельно, не вмешиваясь в личную жизнь друг друга, и так далее? Это гордыня, Ирочка. Да-да, самая настоящая гордыня. Нельзя так жить. Я лишь теперь поняла, как он мне дорог. Пусто стало. Плохо. Ох, как плохо!