артирка выглядела довольно обветшавшей, но не грязной. Терезий постарался сделать ее уютнее: новые занавески висели на пластиковом карнизе над окном, дешевая картинка с розами в вазе украшала стену. Здесь не было телевизора, радио, книг. Матрас валялся на полу в углу, вся одежда была раскидана по комнате, но я предположил, что, кто бы ни рылся здесь, он ничего не нашел. Все, что имело какую-нибудь ценность для Терезия, конечно, спрятано не здесь, а в том месте, которое и было его настоящим домом.
Я уже собрался уходить, когда дверь позади меня распахнулась. Я обернулся и увидел высокого необъятных размеров чернокожего в яркой рубашке, преградившего мне путь. В одной руке у него была сигарета, а в другой — бейсбольная бита. Рядом с ним стоял старик, покуривая свою трубочку.
— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросил мужчина с битой.
— Вы смотритель?
— Я — хозяин, а вы вторглись в мои владения.
— Я искал кое-кого.
— Хорошо, его здесь нет, и у вас нет никакого права находиться в этом месте.
— Я частный детектив. Мое имя...
— Да мне плевать, как тебя зовут! Вали отсюда сейчас же, пока я не начал защищаться от неспровоцированного нападения.
Старик с трубкой хихикнул.
— Неспровоцированное нападение, — повторил он. — Звучит здорово! — он покачал головой от удовольствия и выпустил колечко дыма.
Я подошел к двери, и большой человек отступил в сторону, чтобы дать мне пройти. Он все еще заполнял собой весь проем двери, и мне пришлось втянуть живот, чтобы проскользнуть, не задев его. От него разило средством для мытья сантехники и одеколоном «Олд Спайс». Я остановился на лестнице.
— Могу я задать вам вопрос?
— Что?
— Как случилось, что его дверь была не заперта? Мужчина выглядел озадаченным:
— Вы не открывали ее?
— Нет, она была открыта, когда я пришел сюда, и кто-то рылся в вещах Терезия.
Хозяин обернулся к старику с трубкой:
— Кто-нибудь еще спрашивал Терезия?
— Нет, сэр, только этот человек.
— Послушайте, я не собираюсь создавать вам проблемы, — продолжал я. — Мне всего лишь нужно поговорить с Терезием. Когда вы в последний раз видели его?
— Несколько дней назад, — сказал хозяин, смягчившись. — Что-то около восьми, когда он закончил работу в «Лэп-Ленде». Он нес какой-то сверток и сказал, что несколько дней его не будет.
— А дверь тогда была заперта?
— Я сам видел, как он запирал ее.
Итак, кто-то проник в здание уже после смерти Атиса Джонса и сделал то же, что и я: вошел в квартиру, чтобы найти то ли Терезия, то ли что-то связанное с ним.
— Спасибо, — поблагодарил я.
— Да не стоит.
— Неспровоцированное нападение, — снова повторил старик, посасывая трубку. — Вот смешно.
Вечерние посетители уже появились в «Лэп-Ленде» к тому времени, когда я туда приехал. Среди них был немолодой мужчина в разорванной рубашке, который потирал свою бутылку пива так, что сразу можно было догадаться, что он провел много времени в одиночестве, думая о женщинах. Здесь же сидел и человек средних лет в строгом деловом костюме со спущенным узлом галстука и пустым стаканом на столе. Его портфель лежал у ног хозяина. Он раскрылся, когда падал, и теперь стоял на полу с раскрытой пастью, абсолютно пустой. Интересно, когда он наберется храбрости, чтобы сообщить своей жене, что потерял работу, что проводит все дни, наблюдая за стриптизершами или сидя в дешевых кинотеатрах, что ей больше не надо гладить ему рубашки, потому что, черт возьми, ему больше не надо их носить. В общем-то, ему теперь не надо даже вставать по утрам, если не хочется.
Я заметил, что Лорелея сидит в баре, дожидаясь своей очереди на сцене. Она не слишком обрадовалась, увидев меня, но я к этому привык. Бармен сделал движение, чтобы преградить мне путь. Но я поднял вверх палец.
— Меня зовут Паркер. Если у вас возникли проблемы, позвоните Вилли. А если нет, — кругом, шагом марш.
Он отвернулся.
— Длинный вечер, — сказал я Лорелее.
— Они всегда длинные, — фыркнула она, отворачиваясь от меня и всем своим видом демонстрируя, что не желает разговаривать со мной.
Я предположил, что ей досталось от босса за то, что она слишком много болтала в последний мой визит, и ей не хотелось бы, чтобы видели, как она повторяет свою ошибку.
— Единственный доход от этих мужиков — мелкая монетка.
— Ну, тогда, наверно, вы танцуете из любви к искусству.
Она покачала головой и уставилась на меня через плечо. Это был далеко не дружеский взгляд.
— Думаешь, это смешно? Или, может, думаешь, что у тебя особый шарм? Вот что я тебе скажу: у тебя его НЕТ. Все, что у тебя есть, я вижу здесь каждый вечер в каждом кобеле, который сует мне баксы в задницу. Они приходят и думают, что они лучше меня. У них, может быть, даже появляются какие-то фантазии, которые я вижу на их физиономиях. И я не против того, чтобы брать с них деньги. Я могу, конечно, привести их домой и трахаться с ними, пока не погаснут фонари, но это вряд ли: я ничего не делаю даром. Мое внимание не будет бесплатным и для тебя, так что, если тебе от меня что-то нужно, гони бабки.
Ну что ж, логично. Я положил на стойку пятьдесят долларов и крепко прижал их пальцем.
— Будем считать это предосторожностью, — сказал я. — В последний раз, кажется, ты нарушила наш уговор.
— Ты собирался поговорить с Терезием, и что? Не поговорил?
— Да, но мне пришлось пробиваться через вашего босса. Буквально. Где Терезий?
Ее губы сжались:
— Ты и вправду пробился к этому парню? Еще не надоело давить на людей?
— Слушай, я бы сам предпочел быть не здесь. Я не хочу говорить с тобой в подобном тоне. Я не считаю себя достойнее тебя, но уж, определенно, я и не хуже, так что побереги слова. Тебе не нужны мои деньги? Отлично.
Музыка подошла к концу, посетители нестройно захлопали, когда танцовщица собрала свои вещи и отправилась в уборную.
— Твоя очередь, — сказал я, собираясь спрятать пятьдесят долларов. Но рука Лорелеи вцепилась в край стойки.
— Он не пришел сегодня утром. И предыдущие два дня тоже.
— Понятно. Где он?
— Есть одно место в городе.
— Он не появлялся там несколько дней. Мне нужно больше, чем только это.
Бармен объявил ее имя. Она состроила гримасу, затем сползла со стула. Пятьдесят долларов все еще лежали на стойке между нами.
— У него есть собственное местечко вверх по Конгари. Там чьи-то частные владения. Там он и находится сейчас.
— А где точно?
— Может, тебе еще карту нарисовать? Я не могу сказать точнее, но это единственный участок частной земли, в Национальном парке.
Я отпустил банкноту.
— В следующий раз мне будет не важно, сколько денег ты принесешь. Я не стану говорить с тобой. Лучше уж я заработаю пару долларов у этих жалких трахальщиков, чем тысячу, продавая тебе хороших людей. И вот еще кое-что бесплатно: ты не единственный, кто спрашивал о Терезии. Парочка парней приходила вчера, но Вилли выгнал их взашей и обозвал гребаными нацистами.
Я благодарно кивнул.
— И они мне понравились больше, чем ты, — добавила Лорелея.
Она поднялась на сцену, из проигрывателя зазвучали первые аккорды песни «Любовь — дитя». Танцовщица спрятала купюру в кулачке.
Очевидно, она планировала с завтрашнего дня начать новую жизнь.
Фил Поведа просидел на кухне за столом всю ночь, две чашки нетронутого кофе стояли перед ним, когда дверь за его спиной открылась и он услышал крадущиеся шаги. Фил поднял голову, и в его глазах заплясали огоньки. Он развернулся вместе с креслом.
— Я очень сожалею, — сказал он.
Петля захлестнулась вокруг его шеи, и в последние мгновения своей жизни Фил вспомнил слова Христа, обращенные к Петру и Андрею у моря Галилейского:
— Идите за мной, и я сделаю вас ловцами человеков.
Губы Поведы дрогнули, когда он произнес:
— Это не будет больно?
И петля затянулась.
Глава 23
Я ехал в Колумбию в полной тишине, не включая музыку. Казалось, что я медленно дрейфую вдоль дороги И-26 северо-западнее Дорчестера, и округа Колхаун; огни немногочисленных машин, проносящихся по встречной полосе мимо меня, напоминали светлячков, летящих параллельно друг другу и постепенно меркнущих на расстоянии или исчезающих за поворотами дороги.
Повсюду здесь росли деревья, и в темноте за ними скорбела земля. Почему бы и нет? Она была отравлена собственной историей, переполнена телами мертвых, которые лежали под листьями и камнями: британцы и колонисты, конфедераты и унионисты, рабы и хозяева, захватчики и их жертвы. Если поехать на север, в Йорк и Ланкастер, там можно найти следы, оставленные когда-то ночными разбойниками, их лошадьми, скачущими галопом по грязи и воде под белыми попонами, забрызганными грязью. Всадники гонят их вскачь, уничтожая все вокруг; пробивают выстрелами новое будущее, оставляя свои души в грязи под копытами коней.
Кровь мертвых изливается в мир и облаками затуманивает реки, стекает с гор и лесов, с кленов и тополей, раскрашивает кизил, рыбок в реке, всасывается через их жабры. Речные выдры, которые вылавливают рыбу из воды, заглатывают вместе с ней и кровь людей. Кровь вливается и в майских жуков и мошек, которые темными роями носятся над Пидмонтским мелководьем — там, где мелкая рыбешка жмется ко дну, чтобы не стать добычей солнечников, которые охотятся на нее, скрываясь в тени листьев водяных лилий. И красота белых цветов маскирует уродливые паукообразные стебли.
Здесь, в этих водах, солнечный свет создает странные узоры на воде, не зависящие ни от течения реки, ни от ветра. Это мелкие серебристые рыбки, которые кружатся в потоке света. Он отражается от поверхности ручьев, ослепляя хищников и заставляя их видеть огромное чудище вместо легкой добычи. Эти болотистые места — райское место для мелкой рыбы, хотя пролитая когда-то кровь нашла ходы даже в эти места.
Не потому ли вы остались здесь, Терезий? Не потому ли маленькая квартирка номер восемь не носит следов вашего присутствия? Потому что вас нет в городе, нет того, что составляет вашу сущность. В городе вы всего лишь один из преступников, отбывших наказание; еще один бедняк, убирающий за более богатыми, чем он, наблюдающий за их растущими аппетитами и тихо молящийся своему богу за их спасение. Но это всего лишь фасад, не так ли? Ваше подлинное нутро совсем иного свойства. Ваша сущность чужда этому миру. Она проживает в мелких заболоченных озерках, тая от мира то